Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Куллемяллиада 9: Символапый







 

В очередной раз подойдя к зеркалу, Кулль осмотрел цветовую гамму под левым глазом и тяжко вздохнул.

Постояв с минуту в раздумьи, он направился к телефону и набрал номер.

 Мялль: -- Алло!

Кулль: -- Слышь, Мялль. Ты знаешь кто?

Мялль: -- Ну кто?

Кулль: -- Да ты… корифей отечественноногого сымацяневедения! Авторитет в изучении зорроастризма! Переводчик трактата Фаренгейта «Против Цельсия» и всея паллиаттическия «Трепетаки»! Первопроходец Сенойского полуострова! Ярый протестантрик! Пылкий программистик! Основатель хаосмического гнустицизма! <В>елеречивый пропповедник! Ведущий радиоелейных передач! Обустроитель боготворительных концертов! Добрый Пластырь! Несгибаемый прахозащитник! Действительный татский советник! Прецедент на корону Российской Эмпирии! Открыватель вечнотекущего принципа антропии Вселенной! Причёсыватель косм космоса! Переубеждённый перепатетик! Автор «Истории эрратической литературы»! Неотразимый ухожор… а попросту – мужичина символапый!

И только тут Кулль наконец осознал, что на другом конце провода уже давно раздаются долгие гудки. 

 

   

Опять вспомнилось







 

ЛИСТАГОН

 

Наташе

 

                                   Сквозистый березняк на вид горчит,

                                   Бесцеремонно опростались пашни

                                   И от денька погожего торчит

                                   Вдали кадык водонапорной башни.

 

                                   Ушло далёко, в марева тоски,

                                   Пахучее, как сныть и вереск, лето,

                                   Оставив акварельные мазки

                                   На копьевидных листьях бересклета.

                       

                                   Но лес — не галерея, не салон:

                                   Как Одиссей когда-то — к Лестригонам,

                                   Как кур — в ощип, он угодил в полон

                                   К лихим и беспощадным листогонам.

 

                                   И лес, трясясь, вцепился в гриву, где,

                                   От собственного ухарства бурея,

                                   Распадок ахнул прямиком к воде

                                   Стремглав и вскачь: как Зея, как Бурея,

 

                                   Как нартовское чудо-колесо,

                                   Что всё и вся сминает под собою,

                                   Пока с шипеньем, где-то близ Дюрсо,

                                   Не перережет линию прибоя;

 

                                   Как удалой абрек, на бурдюке

                                   Летящий кувырком через пороги

                                   По гикающей немирнОй реке, 

                                   Затем что к морю нет иной дороги

 

                                   Абрекам.

                                                           Хоть осклизлые мосты

                                   Который год корёжит, точит, крючит,

                                   Они ещё ведут через кусты,

                                   Где выворотень выворотня круче,

                         

                                   Где сонмы прежде праведных опят,

                                   Закисших в аммиачном фимиаме,

                                   Смиренно под подошвою сопят,

                                   Покрытые плешьми и лишаями.

 

                                   Но вдруг, вдогонку пОрхнувшим листам,

                                   Лес вынесло на кручу, к самой кромке!

                                   Храпя, он чудом удержался там,

                                   До хруста в сучьях натянув постромки.

 

                                    Весь в пене беззаботного птичья,

                                   Лес понял: можно гнать и гнать вперёд, но

                                   В агоне, где заказана ничья,

                                   Он нынче обойдён бесповоротно.

 

                                   И остаётся, затаивши дух

                                   В корнях и листьях ив, берёз и дуба,

                                   Покорно дожидаться белых мух,

                                    Теряя листья, как теряют зубы.

 

Сентябрь 1998 г., декабрь 2000 г., август 2002 г. 
«
Парус–I» — Москва

 

 

Соперничество стен








 Завязка поэмы «Гильгамеш и А(г)га» вынесена «вовне», то есть в самом тексте её нет. Однако из других источников эта завязка надёжно реконструируется. Конфликт Гильгамеша с А(г)гой начинается с того, что Гильгамеш обносит Урук стеной (в аккадской версии это подаётся как акт тирании: бедные горожане под ударами бичей вынуждены гнуть спину на царских работах).

Стеною обнес Урук огражденный,
Светлый амбар Эаны священной. --
Осмотри стену, чьи венцы, как по нити,
Погляди на вал, что не знает подобья,
Прикоснись к порогам, лежащим издревле,
И вступи в Эану, жилище Иштар, --
Даже будущий царь не построит такого,--
Поднимись и пройди по стенам Урука,
Обозри основанье, кирпичи ощупай:
Его кирпичи не обожжены ли
И заложены стены не семью ль мудрецами?


А(г)га справедливо видит в этом притязание на независимость и предупреждает Гильгамеша: мол, если ты такой крутой, то держись тогда… И вот тут начинается собственно шумерская поэма.

 Теперь возвратимся к «Илиаде». В пятой Песни повествуется о том, как ахейцы возвели стену вокруг своего лагеря. В самой поэме это мотивировано очень слабо – если не учитывать глубинную подоплёку сюжета, о которой мы как раз и ведём речь. Но здесь нужно учитывать Гомерову «проикономию». Эта стена НИЗАЧЕМ НЕ НУЖНА, кроме одного: ввести в дальнейшем тему «малой осады», симметрично противоположной «большой осаде». Кроме того, здесь же вводится тема «соперничества стен». Ведь Посейдон, видя дело рук ахейцев, приходит в ужас: а что если стена ахейцев превзойдёт его творение, стену вокруг Трои? С этим ужасом он обращается к Зевсу. Тот его успокаивает: не журись, мол… Эта стена нафиг не нужна… когда ахейцы свалят, я тебе позволяю её затопить. И не будет даже памяти о ней!

 Если не учитывать параллели с шумерским эпосом, этот эпизод останется совершенно невнятным.

 Зато сравнение проясняет многое. Гильгамеш возводит стену вокруг Урука, это завязка поэмы. Город Киш, где правит А(г)га, видимо, уже обнесён стеной – хотя в тексте поэмы об этом тоже нет ни слова. Но это так! И поэтому стену вокруг Урука А(г)га воспринимает как оскорбление, как бунт. И вот вам «соперничество стен» -- то самое, которое намёком даётся в «Илиаде».

 Иными словами: Гомеру нужна была, жизненно была необходима тема «малой осады», ибо только она могла вывести Ахилла из шатра. И вот в пятой Песни он эту тему вводит – только для того, чтобы поставить Ахилла перед стеной и заставить его испустить сэлас до неба. Ради этого, только ради этого, вводится в пятой Песни тема «соперничества стен». Поэт знал сказание о просиявшем герое-царе-боге и непременно хотел его использовать. И использовал, да причём так искусно, что никакой шумерский эпос тут ему и в подмётки не годится.

 Что же касается обратной симметрии… так вот вам пожалуйста: у Матфея проповедь «Нагорная», а у Луки «на ровном месте». Практически то же самое, что
В случае Гильгамеша, просиявшего на стене, и Ахилла, просиявшего за стеной, на краю рва.

 

April March







 
У вымышленного героя широко известной новеллы Хорхе-Луиса Борхеса «Анализ творчества Герберта Куэйна» («Examen de la obra de Herbert Quain», 1941), оказывается, был совершенно неожиданный предшественник, о существовании коего сам Борхес едва ли слыхивал. В этой новелле рассматривается «регрессивный и разветвлённый» роман Куэйна «April March», якобы опубликованный в 1936 г. Великий аргентинец воспроизводит слова мнимого Куэйна, обращённые, как утверждает Борхес, к самому Борхесу:

«Даже в названии есть лёгкий каламбур: оно не означает “Апрельский марш”, но буквально “Апрель март”»*.

Collapse ) 

Индогреческая поэтическая формула: «дерзать + убивать»







Одиссея, III. 252: θαρσήσας κατέπεφνε «дерзнув, убил»: об Эгисфе.

Где Менелай находился? Какую погибель придумал
Для Агамемнона хитрый Эгист? Ведь тот был сильнее! (250)
Или ещё не в ахейском он Аргосе был, а скитался
Между чужими и этим отважил того на убийство (θαρσήσας κατέπεφνε)?

(Перевод В. В. Вересаева)

 Перевод-то неправильный, конечно… Но это по фигу. Главное: формульное сочетание двух корней: θαρσήσας κατέπεφνε.

 И вот в Ригведе однокоренной синтагмой описывается космогоническое деяние Индры: убийство Вритры. Почти исключительно именно это.

 II. 30. 4:
 bŕhaspate tápuṣâśneva vidhya vŕkadvaraso ásurasya vīrân |
yáthā jaghántha dhṛṣatâ purâ cid evâ jahi śátrum asmâkam indra ||

О Брихаспати, встреть огнём, как метательным камнем,
Мужей Асуры, по-волчьи бегающих!
Как ты раньше дерзко убивал,
Так убей нашего врага, о Индра!

 VIII. 96. 17: "О владеющий ваджрой, ваджрой ты дерзко убил";

tváṃ ha tyád apratimānám όjo vájreṇa vajrin dhṛṣitό jaghantha |
tváṃ śúṣṇasyâvātiro vádhatrais tváṃ gâ indra śácyéd avindaḥ ||


X. 111. 6:

vájreṇa hí vṛtrahâ vṛtrám ástar ádevasya śûśuvānasya māyâḥ |
dhṛṣṇo átra dhṛṣatâ jaghanthâthābhavo maghavan bāhvòjāḥ ||

Ведь ваджрой убийца Вритры поверг ниц Вритру.
Колдовские чары не-бога, набирающего силы.
Ты, дерзкий, дерзко там убил.
Тогда ты был, о щедрый, с сильными руками.


IV. 22. 5:
tâ tû ta indra mahatό mahâni víśveṣv ít sávaneṣu pravâcyā |
yác chūra dhṛṣṇo dhṛṣatâ dadhṛṣvân áhiṃ vájreṇa śávasâviveṣīḥ ||

Когда ты (Индра), дерзкий герой, дерзая, дерзновенно силой-ваджрой поразил змея"


I. 80. 3: (Индра)
préhy abhîhi dhṛṣṇuhí ná te vájro ní yaṃsate |
índra nṛmṇáṃ hí te śávo háno vṛtráṃ jáyā apó ‘rcann... ||

Выходи вперёд! Нападай! Дерзай!
Твоя ваджра не будет знать удержу:
Ведь у тебя, о Индра, мужество и сила;
Ты убьёшь Вритру, ты завоюешь воды.
Да воспоют они (твоё) собственное царство!

I. 52. 5: (Indra)

abhí svávṛṣṭiṃ máde asya yúdhyato raghvîr iva pravaṇé sasrur ūtáyaḥ |
índro yád vajrî dhṛṣámāṇo ándhasā bhinád valásya paridhînr iva tritáḥ ||

В то время как он сражался в опьянении этим (сомой), навстречу его внезапному действию
Помчались подкрепления, как быстрые (воды) – в низину,
Когда Индра-громовержец, дерзая (все больше) от напитка сомы,
Проломил преграды Валы, словно Трита.

 

Ярость 46: Гомероведение








 «Гомер – это наше всё»: так могли бы сказать эллины. И это в известном смысле правда. За отсутствием сакральных текстов вроде Ригведы, Авесты или Торы именно гомеровские поэмы, тоже заучивавшиеся наизусть, служили тем цементирующим началом, благодаря которому эолиец, иониец, афинянин и дориец осознавали своё исконное единство.

 В любом учебнике греческого языка вы прочтёте, что гомеровский диалект – это искусственный поэтический язык, сложенный из элементов разных диалектов – но поэтому именно он и воспринимался как «общий», как поэтическая κοινή. Не случайно же Александр Македонский, создатель некоего эскиза политического единства эллинского мира, везде и всюду клал себе под подушку свиток Гомера. Поэтика и политика слились здесь настолько тесно, логика эллинского самоотождествления «через Гомера» была настолько сильна, что в самобытности Поэта не сомневался, похоже, никто.

 Это умонастроение передалось и дальше, оно отлилось в западноевропейские мифологемы, суть которых заключалась в том, что «эллинский дух», автохтонный и неподражаемый, есть начало всей вообще европейской цивилизации. И опять же: в некотором смысле это верно.

 Однако положение дел в корне изменилось с наступлением Нового времени, когда горизонты познаний европейцев существенно расширились. Первым шагом (конец XVIII -- XIX в.) стало появление индоевропеистики, благодаря которому были вскрыты параллельные сюжеты и мотивы в греческом и индийском эпосах, тождественные или схожие поэтические формулы.

Правда, при этом в XIX в. царила европоцентристская модель, восходящая к античности: ведь ещё Дион Хрисостом, прослышав про древнеиндийский эпос, утверждал, что инды знали Гомера и перелагали его на свой язык* (как ни странно, это мнение оказалось удивительно стойким). Однако сравнение эпосов продолжалось, причём были обнаружены многочисленные буквальные и формульные параллели: например, гнев (μῆνις) как первое слово «Илиады» и как главная тема поэмы – и гнев (krodha-) как основное свойство Кауравов, в начале «Махабхараты» (I. 1. 65-66) и далее**.

Второй шаг был сделан в конце XIX – начале XX века. С прочтением аккадских, шумерских, хеттских, хаттских, хурритских и угаритских эпико-мифологических текстов корни гомеровского эпоса обнаружились на Ближнем Востоке. На этом этапе речь зашла уже не о типологических сходствах, а о прямых или косвенных заимствованиях, происходивших через разнообразных посредников. В таком ключе рассматривались и связи гомеровского эпоса с месопотамским циклом сказаний о Гильгамеше.

 Шумерский и аккадский эпический цикл о Гильгамеше сравнивали с гомеровскими поэмами неоднократно***. Но при этом в расчёт принималась в основном широко известная аккадская версия поэмы, и сравнивали её прежде всего с «Одиссеей»
****. Сопоставлений с другой поэмой Гомера гораздо меньше, и они носят в основном общий характер: так, говорилось о сходстве в «тоне» и «настроении» аккадского эпоса о Гильгамеше с «Илиадой», о «светскости» (не сакральности) обеих поэм*****.

 Мы же сосредоточимся 
Только
На сравнении
Двух параллельных эпизодов:
Из «Илиады»
И из одной шумерской (не аккадской) поэмы о Гильгамеше.  


____________________________________

*Если бы он был прав, тогда зачин Илиады на санскрите мог бы выглядеть примерно так:

Krodham anugāya devy Akhilasya Pailadasya
Naśavantam yo ‘khayvebhyah sahasrāņy adād duhkhāni
Bahavaś ca mahātmāno Narakāyācikşipayat…

(Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:
Многие души могучие славных героев низринул
В мрачный Аид...)


** ГРИНЦЕР, с. 194. 

*** Первым это сделал, видимо, В. К. Шилейко (см.: ИВАНОВ, с. 247).

**** Напр.: GRESSETH.

***** SANDARS, p. 30. Ср.: «Новый, гуманистический герой (Гильгамеш, Ахилл, Одиссей) знает, что никакой сверхъестественной награды не существует (Дильмун, Элизиум), но действует он по старым образцам, как будто она всё же есть» (GRESSETH, p. 15). 

Мюнхаузен по-осетински







Пушку притащили, 12 мѣровъ пороха всыпали в ее жерло и ее зарядили. Потомъ Батразъ самъ себя въ пушку зарядилъ и сказалъ наводчику: «хорошенько мною прицелься въ городъ Тынтъ и выстрѣли». Выстрѣлили им и очутился онъ въ городѣ Тынтѣ и всѣ (ихъ) дома разрушилъ.  

(Цит. по: МИЛЛЕР В. Ф. Осетинские этюды. Выпуск первый. Часть первая (Осетинские тексты). М., 1881, с. 23; репр.: Владикавказ, 1992, с. 27). 

Пфифма








ОЛЬГА МИХАЙЛОВНА ФРЕЙДЕНБЕРГ 


Приношу извинения всем, кого ввёл в заблуждение: автор этого текста -- не ОМФ, а 


ЯКОВ ЭММАНУИЛОВИЧ ГОЛОСОВКЕР 


                                                        Д а м б а
 

— Дамба? Дамба? Какая дамба?

— Дамба. Так, дамба. Дамба, а не пфифма. Пфифма совсем другое. Пфифма в бурсе. О пфифме рассказано в литературе. Пфифма воронка, пфифма воронка с бумажной начинкой. Пфифму в нос запускают, пфифму зажигают и через нос огнем и дымом в мозги дуют — а то дамба. Дамбу в нос не запустишь. В дамбу не подуешь. О дамбе ничего не сказано в литературе. Дамба есть дамба или, как твердо и навсегда установлено, именно установлено философом: она есть то, что она есть, т. е. дамба. Дамба — лоб, дамба — пуд, дамба — сорок пуд, дамба гроб и чтоб и хлоп, дамба вдоль, дамба поперёк — куда пфифме до дамбы! А если дамба, как наша дамба — лоб в лоб дамба — то это уже дамба. О! Это дамба! Разбить дамбу? Покуситься на дамбу? Покусись...

Откусишь кусок дамбы — выплюнешь.

Откусишь другой — выплюнешь.

Откусишь третий — выплюнешь.

А потом пойдешь плевать:

плюёшь плюёшь, плюёшь — а ей хоть бы что! — дамба. Как есть дамба! Нет, пфифма совсем другое.

О дамбе говорить можно-следует-должно. Но! чтобы планомерно, чтобы на год планомерно, чтобы на пять лет планомерно, чтобы на десять лет планомерно, чтобы на сто лет, на тысячу лет, на мириад лет планомерно и чтобы опять-таки основательно, до корня основательно, до центра основательно, до протоцентра основательно, до центрацентра основательно, до . . . в центре-то что? дамба? в центре-то центродамба, в центре-то из дамб дамба. Ооо, там даамба! О дамбе говорить можно-следует-должно. Но! Чтобы не заподозрили в фантастике, в мистике, в лингвистике, да! в лингвистике, в лилипутизме, в знакомстве с Гулливером, в незнакомстве с Капита. . .

— Что!!!?

С капи. . . с капи. . . с. . . с. . . с. . . с ка. . . с капитаном. — Не с Куком капитаном, а с Копейкиным капитаном — в незнакомстве с Копейкиным капитаном, чтобы не заподозрили в подозрении их подозрения, в подозрительности к их подозрительности, чтобы не потянуло запахом вымысла, домысла, т. е. мысли, не просто мысли, а вообще мысли, в таком смысле мысли — вот и смысли! (Потому — дамба, как мыслит?).

О дамбе говорить можно-следует-должно, но чтобы с ликвидированием, чтобы с великанами, с урарарарараками, говорить о дамбе должно, чтобы не достигло до окон акрополя, до мозгов акрополя — не москакрополя, где в Москве акрополь? мозг акрополя (А разве есть?). Чтобы не . .

— Стой! Стой! Стой! Куда?! Стой!

Да я и так стою, как столп стою, стопором стою, оглоблей стою, акрополем стою, дамбой стою . .

— Ааа . . . дамбой? Это можно. Дамбой можно. Дамбой вообще можно.

Стой дамбой!!!

А вы: пфифма! Нет, как хотите, а пфифма совсем другое.
 

БЛАДИ СНОВА: ПОВТОР






 Тут чего-то про Австралию всё завелось... Поневоле вспомнил свою старую запись. Не могу отказать себе в удовольствии ещё раз перечитать эту балладу. 

***

Австралийский английский (Aussie English) располагает одним примечательным словечком, которое один «наблюдатель изнутри» определяет как Integrated Adjective. Впрочем, он же предлагает конкурирующее с этим, хотя и не столь изысканное определение: the Great Australian Adjective. Удивительным образом этот австралийский «шибболет» созвучен и понятен русской душе: ведь у нас фонетически сходное словцо встрюёт сплошь да рядом. И всё же, как ни странно, аналитические австранглийцы нас синтетических тут, кажется, переплюнули. Ухитрились всунуть это словечко даже в нежную плоть слов родных и в не столь нежную плоть заимствованных! Родных: me-bloody-self, fourty-bloody-seven, e-bloody-nough; заимствованных: kanga-bloody-roo. Да. Поневоле преисполнишься трепетом перед англосаксонским лингвистическим гением.

   Ниже приводится баллада, наглядно иллюстрирующая высказанный выше тезис. Сюжет крайне прост: автор торчит в пабе и внимает беседам чуваков (blokes), возвратившихся из буша. 

«Where yer bloody been, yer drongo («болван»)? ‘Aven’t seen yer for a week; 
An’ yer mate was lookin’ for yer when ‘e come in from the Creek; 
‘E was looking up at Ryan’s, an’ around at bloody Joe’s, 
An’ even at the Royal where ‘e bloody never goes». 
An’ the other bloke
(«чувак») said, «Seen 'im. Owed ‘im ‘alf a bloody quid. 
Forgot ter give ut back to ‘im; but now I bloody did. 
Coulda used the thing me-bloody-self; been orf the bloody booze, 
Up at Tumba-bloody-rumba shootin’ kanga-bloody-roos». 

So I stood an’ let ‘em think I spoke the bloody same. 
An’ one of ‘em was interested to ask ‘im what he’d got – 
How many kanga-bloody-roos he bloody went and shot – 
An’ the shootin’ bloke said, «Things are crook; the draught’s too bloody tough; 
I got fourty-bloody-seven, an’ that’s good e-bloody-nough». 

An’ this polite rejoinder seemed to satisfy the mob, 
An’ everyone stopped listenin’ an’ got on with the job, 
Which was drinkin’ beer and arguin’ an’ talkin’ of the heat, 
An’ boggin’ in the bitumen in the middle of the street; 
But as for me, I’m here to say the interestin’ news 
Was «Tumba-bloody-rumba shootin’ kanga-bloody-roos». 

P. S. Что противопоставить такому великолепию?
НУ вот какие-то потуги: 
С. А. Есенин: Не бизнес-же-менам!.. 
М. И. Цветаева: Бурго-же-мистр, величав и льдист… 

Но согласитесь, куда как скудно.

Titubata philosophorum: Дмитрий Олегович Торшилов разбушевался







Несравненный Дмитрий Олегович!  

Простите уж, не удержался, тиснул Ваши филиппики. 

Ибо сказано: "И зажегши свечу, не ставят её под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме". 

Пусть люди увидят пример того, как вообще писать нужно. И что такое настоящий сарказм. 


“ПИР СОФИСТОВ” 

I
 Не первый раз пробовал прочитать до конца “Пир софистов” так, чтобы не потерять нити повествования и чувства чего-то целого, но всякий раз терял и ощущал потребность, чтобы кто-нибудь кратко, ну или хотя бы длинно, но все-таки пересказал мне этот “текст” — ипотесу надо, argumentum, нам грамматикам без ипотесы никак, булькаешь и захлебываешь-ся. Или настоящий текст, поскольку он, как известно, паутина, вообще нельзя пересказать, т. е., говоря попросту, сократить, и от попыток сделать это она только дальше запутывается?
 Разве teinm laido "выгрызать из костного мозга" обозначает выгрызать именно из собственного костного мозга, отсюда — высасывать из пальца? Естественнее ассоциация с костями жертвенного животного (человека), на худой конец, убитого врага; перенос высасывания с чужих костей на собственные весьма характерен для общей атмосферы “автореференциальности” и “самопротиворечивости”, т. е. тошноты от высосанного из собственного пальца и распутывания паутины, выпущенной из собственного пуза. 
 Вот другой традиционный образ: “скиомахия”, причем тоже не как бой с призраками, а как настойчивые попытки пригвоздить копьем собственную тень или покусать собственный хвост. Они, видите ли, не хотят, чтобы их “означивали” , чтобы их заставляли “чтить” текст (текст), поэтому они будут “раззначиваться”, делать вид, что это “полая” форма и читать . Встает два вопроса: кто такие “они” и кто же их “означивает”? Первое совершенно неясно: Барт, пятеро собеседников с греческими именами , А. Коваль — короче, нечто “интертекстуальное”, “смерть автора” . А кто их означил? Марсиане? Вот это и есть тыкание копьем в собственную тень (конечно, весьма почтенное и архетипическое занятие). Похоже, на свете бывают боги, ангелы, люди, столы (на западе, на востоке — кувшины), коровы, бабочки, тексты и авторы. Не будем говорить о том, что всякий — “автор” своей речи (по недоразумению именуемой в неясных условиях “текстом”), из чего можно было бы вывести, что, дескать, несчастный “самопротиворечивый” и “автореференциальный” человек сам себя “означивает” (потому что “нравится ему всё это”) и сам же, в силу “отчуждения”, вероятно, себя и означивание ненавидит (“ох, и надоело же…”); скажем, что это конфликт его отнюдь не с самим собой, потому что он столько же “автор” своей речи, сколько своей тени. Субъект тени на самом деле не человек, а свет; субъект “знака” — не автор, а смысл; чтобы победить в скиомахии, надо погасить свет, чтобы “раззначиться” — отменить смысл, т. е. объявить тексты “полыми формами” (а чтобы никто ничего не понял, ввести тонкое, но о-ох какое важное разграничение между “полыми” и “пустопорожними”). Речь-то не о знаке, а о смысле, и почему же за “что поделаешь, нравится мне всё это…” не следует следующий вопрос — почему нравится-то? И неужели не ясен на него ответ? 
 В призыве “читать”, а не “чтить и почитывать” звучит опьяняющий пафос трезвости: вот, дескать, текст как текст (текст как текст — пафос трезвости рушится), ни больше ни меньше, и будем относиться к нему как к таковому, как будто он просто вот как стул там или стол (ммм… cтол), как береза или там булыжник какой… Этот пафос — не по адресу: текст — не береза (вот она на самом деле береза как береза, потому как естество), и даже не стол: за столом посиживают, пописывают (чортов текст), или его чтут, если под него ходил пешком Миларэпа, и никому нафиг не нужен стол как стол, за ко-торым не посидишь и который не за что чтить, и нафиг не нужен аналогичный текст: оба выбрасывают. В иерархии вещей по степени нерукотворности текст как текст, т. е. сам по себе, который можно читать, не чтя и не почитывая, еще ниже стола как стола, т. е. еще менее существен; стол подобен следам человека на песке, остающимся существовать сами по себе, а речь никогда бывает сама по себе и в этом смысле вообще не становится текстом; она просто тень человека, и все знают, что тени — это то, чего нет. Да пускай даже они есть, такие красивые, загадочные и всякие прочие; при этом не только их длина и направление, но и красота и загадочность определены от-брасывающим их светом смысла (не смысла). 
 Потому честный христианин Сковорода и заклеймил прямо и бескомпромиссно весь этот паучающий бесовский курсив, эту весьма распространенную тенденцию замалчивать субъекта, делать вид, что тень сама по себе, и изобретать какие-то “тексты” и “знаки”. Наука, видите ли, семантика-скиомантика, семиотика-семиидиотика . Текст, который читают, т. е. деконструируют — это какая-то заместительная жертва, фармак: будем судить топор, чтоб не судить человека, накажем собственный хвост, выпорем собственный зад (нескончаемая война человека со знаком), короче, свалим на знаки собственный дурной характер, а чтоб больше было на кого валить, уличим в злостном “означивании” нас все вокруг, даже безобидное ничего не значащее тарахтенье холодильника, “раззначимся” и станем хорошими! А чем плохи-то? Вышеозначенный смысл наскучил? Будто неозначенного хочется!
 Итак, разоблачив с позиций старого-доброго объективного идеализма интертекстуального неизвестно кого, которого мы разоблачали, вернемся к тому, что субъективно-идеалистическая иллюзорная аутоскиомахия и отчаянный будто бы бой с будто бы собственной паутиной есть, конечно, занятие весьма достойное, достойное во-первых, своей бесцельной плодовитостью (сколько можно дров налома-ать! а так бы неналоманными остались…), но прежде всего — своей возвышенной смехотворностью. Если всякое качество присуще абсолюту в абсолютной степени, а иначе он не абсолютен, то абсолют не только всех краше, мудрее , но и смешнее всего на свете, и весьма благое дело подражать его неподражаемой смехотворности, вертясь волчком в попытках покусать собственный хвост: ведь глупый щенок и премудрый змий занимаются одним и тем же.
 Надеюсь, что выгрыз из костей принесенного в жертву собственным тенденциям “Пира софистов” достаточно паути-ны. Теперь будем раскалять остатки костей на огне алтаря, чтобы гадать по трещинам.
 
Collapse )