Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Однокопытный солипсист







   
Что солипсизм явление … ммммм…. не вполне доброкачественное -- ясно, думаю, всем. Но, может быть, лучше всех сумел заклеймить его один переводчик с английского на болгарский, упомянутый в книге С. Флорина «Муки переводческие» (с. 70). Слово «солипсист» он перевёл как «однокопытное животное»  -- видимо, спутав его со стоящим в словаре по соседству «солипедом». 
 

Коростель

 






В своё время доводилось писать про коростеля: http://andrei-koval.livejournal.com/38673.html. Но там был совсем другой контекст. А теперь про некоторые его названия.

В словенском языке коростель (Crex crex) называется mokόš. Правда, так могу называть и других птиц: погоныша (Porzana porzana), всяких там водяных «курочек» (Gallinula) и даже перепела (Ortygometra). Тут возможны всякие наложения и смешения (как, напр., коростеля с перепелом, о чём я как раз и писал), но исходная интуиция ясна: все эти птицы связывались в сознании человека с влагой, с Мокошью.

А Мокошь -- единственное древнерусское женское божество. Её имя возводится к общеслав. корню *mok- ‘мокрый’, ‘влажный’. В русском фольклоре её образ двоится: она выступает то как пагубный персонаж (вроде кикиморы), то как благодетельная Параскева Пятница. С ней связаны стихия воды и прядение [ЭССЯ, с. 132].

И всё же: почему целая группа разных птиц, часть которых с водой совсем не связана (коростель, перепел) подпадает под категорию mokόš? Предлагается сравнить это с русским названием водяной курочки: чортова курица [Даль II. 223]. То есть: птица как указание на «снижение» исходного образа божества [так автор статьи в ЭССЯ, с. 133].

Не знаю, не знаю… Что богиня может выступать в свите птиц – это, мне кажется, самоочевидно. Так почему не представить себе Мокошь в окружении всех эти птиц, среднего размера, хотя связанных с водой, хоть нет… По-моему, никакого тут снижения. Просто такого рода птицы попадают в сферу «действия» Мокоши, вот и всё.

 ЭССЯ: Этимологический словарь славянских языков. Под ред. О. Н. Трубачёва. Т. 19: М., «Наука», 1993

 

Fare thee well

 





Надоели односторонние «дружбы» -- они как "открытое общество" Сороса, с акционерной ответственностью, открытое строго в одну сторону. Зачем нужно это? Объявляю: низачем. Удаляю всех, кто никак не участвует в обсуждениях, происходящих у и в. Я бы ещё понял, если бы мне нужно было кого-то там домогаться… приставать к кому-то… с некоторыми притязаниями… но даже и такого нету. А зачем тогда мне читать, напр., про погоду в Москве? Или про то, какие мы бедные-несчастные-непризнанные? Или про катастрофические события в жизни семейных кошек и соб<ч>ачек? 

Мало жизневремени осталось на эту чепуху. 

 

Посему удаляю. 

Не поминайте лихом. 


 

Толстой: Оленин, олень, комары






Наверное, если бы не моё поверхностное знакомство с терским казачьим пением, я бы этого пассажа по достоинству не оценил. Но вот... опять выходит -- всё нужно в правильный контекст.

Это совершенно гениально. Я больше скажу: именно этот эпизод -- ядро всей повести, её квинтэссенция. Очевидно, Толстой на Кавказе сам пережил нечто подобное, а уже к этому переживанию был притянут сюжет с неизменной "дщерью природы" в лице Марьяны и со "Зверобоем" в лице старого охотника... Фабула "Казаков" бедна, но сюжет -- чрезвычайно богат, ибо это не о "событиях" повесть, а созерцательная, медитативная, философская... А наложившиеся литературные условности -- это неизбежная дань "писательству".

"На другой день Оленин без старика пошел один на то место, где он с стариком спугнул оленя. Чем обходить в ворота, он перелез, как и все делали в станице, через ограду колючек. И еще не успел отодрать колючек, зацепившихся ему за черкеску, как собака его, побежавшая вперед, подняла уже двух фазанов. Только что он вошел в терны, как стали, что ни шаг, подниматься фазаны. (Старик не показал ему вчера этого места, чтобы приберечь его для охоты с кобылкой.) Оленин убил пять штук фазанов из двенадцати выстрелов и, лазяя за ними по тернам, измучился так, что пот лил с него градом. Он отозвал собаку, спустил курки, положил пули на дробь и, отмахиваясь от комаров рукавами черкески, тихонько пошел ко вчерашнему месту. Однако нельзя было удержать собаку, на самой дороге набегавшую на следы, и он убил еще пару фазанов, так что, задержавшись за ними, он только к полдню стал узнавать вчерашнее место.

Collapse )
Collapse )Collapse )Collapse )

Deus conservat omnia







         Вдруг мы с ним оказываемся уже в сенях не в сенях… а возле входа в дом, под крышей длинного деревянного крыльца. Слушая его неотступные жалобы, я смотрю на просторный луг впереди, окружённый стеной леса. Летний день, уже начали спускаться сумерки. Думаю, как жаль, что не могу посочувствовать ему… И вдруг в самом центре луга начинается некое движение. Что-то там вращается вокруг своей оси, что-то едва определённое формой, красновато-бурое, вихрящееся… Застываю, предчувствуя нечто невиданное. И точно: это хаотическое движение быстро обретает облик красно-бурого мамонта. Об этом я догадываюсь прежде всего по взвившемуся к небесам хоботу, а потом и по всему остальному. Заворожённый, не знаю, что делать, да и не думаю об этом: лишь бы смотреть!

         Обретя свой подлинный облик, мамонт начинает бегать по краю луга, как лошадь в леваде. Откуда-то берётся второй, поменьше. Они явно пара, причём их косматая шерсть как будто связана на спицах некоей титанической рукодельницей. Потом это уже не мамонты, а какие-то другие  колоссальные животные, может и ящеры… не помню. Запомнился конец: обретя облик огромных, доисторически огромных барана и овцы, парочка наконец обращает внимание на нас и медленной трусцой приближается в нашу сторону, вот уже по длинной дорожке вдоль шпалер, ведущей прямо к двери дома. Они тоже как будто связаны спицами – по крайней мере, их шерсть, кремово-масляного примерно цвета, очень клокастая. Их непомерно огромные рога слегка наклонены вперёд. И только тут приходит ужас. Надо бы в дом… немедля… да ведь вышибут всё этими рогами! А там полно людей! 

         Тут просыпаюсь.

 

Как белуга







 И белуга, и белуха несомненно названы по цвету: белуга — по цвету нижней части туловища, а белуха — наружного слоя кожи взрослых животных. Что касается известной поговорки «ревёт как белуга (или белугой)», то, конечно, это может относиться только к белухе. Правда, о способности этого морского зверя реветь нам известно очень немного. Причём наблюдатели говорят собственно не о рёве, а о вздохах белухи. По словам А. М. Никольского («Летние поездки натуралиста», 1900 г., 228), в часы отлива весной белухи часто остаются под речным льдом, и стоящим на льду в это время «случается слышать вздох белухи под самыми ногами». Скорее же всего в этом случае имеет место простое смешение зоологических данных: белухе приписывается то, что писал Крашенинников (I, 262) о больших камчатских тюленях: «нет ничего противней человеку необычайному, как странной рёв их».

Охота на белуху (поми). Важное место в морском промысле нивхов занимала охота на белуху (поми). В научной литературе можно встретить название поми чо — “белуха рыба”. Слово “чо” (“рыба”), видимо, приведено по незнанию языка. Название поми бытовало и у сахалинских айнов [Таксами, 28].
 Обычно нивхи охотились на тюленей и белух с гарпуном веhл. Хороший охотник мог метнуть такой гарпун на расстояние до 20 м. Он состоял из древка длиной около 3 м с насаженной на него железной острогой чамрах. Наконечник гарпуна был снабжён прочным ремнём из нерпичьей кожи, длиной 15—20 м.
 При промысле белухи охотники обычно объединялись в небольшие группы. Взяв с собой гарпун, они садились в большую лодку и преследовали белух в море, в Амурском лимане и в заливах. Особенно успешной бывала охота на белуху в августе-сентябре, когда она, питаясь кетой, заходила за косяками в заливы и реки. В это время можно было увидеть громадные, ослепительной белизны тела животных, которые, играя и ныряя в волнах, входили в Амурский лиман, поднимались далеко по Амуру и спускались обратно к морю. Лучший охотник с гарпуном устраивался в носовой части лодки. Многовёсельная лодка быстро нагоняла зверя. Приблизившись на нужное расстояние, охотник метал гарпун в белуху в тот момент, когда та начинала всплывать. Гарпунер бросал гарпун с таким расчётом, чтобы попасть в голову. Раненый зверь уходил вглубь, волоча длинный ремень и таща за собой лодку. Это бывало небезопасно для охотников. В таком случае они выбрасывали в воду 2-3 надутых пузыря сивуча, связанных ремнём с древком. Древко вместе с пузырями служило поплавком. По пузырям и древку охотники следили за зверем. Когда он выбивался из сил, его подтягивали к лодке и добивали. Чаще всего зверя буксировали по воде и затем вытаскивали на берег, где и разделывали.
 В уникальных рисунках нивха Мытка, сделанных в 1931 г., изображены важнейшие этапы охоты на белуху . Мы видим, что на лодке находится 9 человек, из них 8 гребцов, в том числе два метальщика копья: один на носу, второй — в средней части лодки. По этим рисункам видно, что в одного зверя иногда бросали два гарпуна.
 Исходя из особенностей промысла на белуху, Л. И. Шренк усматривает связь культуры нивхов с культурой жителей полярных стран .
 «Как и старые лобовые сети, такие орудия нивхи называли тола ке — “толстая сеть”. В такие сети изредка попадали тюлень пыhи и дельфин (поми). <...> Нивхи добывали тюленей (нерп, сивучей) и даже дельфинов сплавной сетью» [Таксами, 36].
 «Коллективное распределение добычи нивхи соблюдали при промысле всех видов морских животных, в том числе и белух. Коллективный принцип распределения продуктов морского рыболовного промысла ещё долго сохранялся в быту нивхов. Даже и сейчас его строго соблюдают люди старшего поколения» [Таксами, 40].
 «Не менее сложный обряд существовал у нивхов и в связи с поеданием мяса белухи. Нивхи развешивали черепа на деревьях. Были специальные места для складывания костей морских животных, а также кладбища их черепов. Складывали кости белух, морских львов, китов. Для этого делали настил прямо на берегу реки или моря, где освежевали зверя. На такой настил складывали все кости, кроме черепов.
 Жители сел. Тахта, стоящего в ста километрах от устья Амура, черепа белух и морских львов уносили в лес невдалеке от берега и натыкали на шесты или вешали на дерево. Видимо, больше всего натыкали на рогатинообразные шесты, которые специально связывались лыком, чтобы не упали. <...> нивхи именно с кладбища черепов “кормили” Амур, море, воду. Во время “кормления” черепа смазывали едой, на шестах вешали табак, саранки, юколу, траву и др. Бросая еду в воду, нивхи кричали: “Ырклу? Ыркра!” — “Хватит ли? Хватит!”. И перед уходом домой каждый просил: “Пришли нам рыбу, пришли нам белуху”.
 У нас пока мало материалов, характеризующих обряды, связанные с промыслом и поеданием белух, морских львов, китов и других крупных зверей. Но даже немногие сведения, приведённые выше, свидетельствуют о том, что обряд их поедания во многом схож с обрядом поедания медведя. Особенно много аналогий в плане “захоронения” их костей. Основные кости белух и морских львов собирали и складывали на настиле вблизи берега, а головы хранили отдельно, так же как и медвежьи. На местах их хранения ежегодно дважды устраивали “кормления воды”. У нивхов бытовало представление о том, что белуха, морские львы и другие морские звери при наличии всех костей уходят в море и, обрастая мясом, возвращаются обратно. Потому-то их кости и собирали в одно место. Таким образом, представление об умирающем и воскресающем животном распространилось и на морских зверей» [Таксами, 73-74].

 Часто нивхи делали изображения белух: на посуде, ложках, утвари, на тканях и т. п., а также резные фигурки из дерева или кости. На деревянных изображениях белух были изображения глаз, рта, хвоста и плавников. На голове у некоторых были маленькие углубления, представлявшие отверстия для выбрасывания воды. Длина таких фигурок достигала 30 см. Скульптурное изображение белухи с человеком на спине хранится в фондах ГМЭ [Таксами, 179].  

Паук 5: Гумберт Гумберт







«На мне белая пижама с лиловым узором на спине. Я похож на одного из тех раздутых пауков жемчужного цвета, каких видишь в старых садах. Сидит в центре блестящей паутины и помаленьку дёргает ту или другую нить. Моя же сеть простирается по всему дому, а сам я сижу в кресле, как хитрый кудесник, и прислушиваюсь. Где Ло? У себя? Тихонько дёргаю шелковинку. Нет, она вышла оттуда; <...> Давай-ка пущу шёлковую нить на нижний этаж. Этим путём убеждаюсь, что её нет на кухне... <...> Что ж, будем дальше нащупывать и уповать. <...> Итак, моей нимфетки просто нет в доме! Упорхнула! Радужная ткань обернулась всего лишь серой от ветхости паутиной...» [НАБОКОВ, с. 32].

ПАУК 4: ХОДАСЕВИЧ

«Про себя» (30. 11. 1918)


Нет, есть во мне прекрасное, но стыдно
Его назвать перед самим собой,
Перед людьми ж — подавно: с их обидной
Душа не примирится похвалой.

И вот — живу, чудесный образ мой
Скрыв под личиной низкой и ехидной...
Взгляни, мой друг: по травке золотой
Ползёт паук с отметкой крестовидной.

Пред ним ребёнок спрячется за мать,
И ты сама спешишь его согнать
Рукой брезгливой с шейки розоватой.

И он бежит от гнева твоего,
Стыдясь себя, не ведая того,
Что значит знак его спины мохнатой.


Лягушки: Хлебников & Ригведа







ХЛЕБНИКОВ


Жабы усердно молились, работая в большие пузыри,
Точно трубач в рог,
Надув ушей перепонки, раздув белые шары.
Толстый священник сидел впереди,
Глаза золотые навыкате,
И книгу погоды читал.

<…>

И было согласное и могучее пение жаб
В честь ясной погоды.

<…>

И вздымались молитвенниками,
Богослужебными книгами пузыри
У квакавших громко лягушек,
Набожных, как всегда вечерами при тихой погоде.

(Весна 1921; ХЛЕБНИКОВ В. Собрание сочинений в трёх томах. Т. I. СПб., 2001, 306).


РИГВЕДА


VII, 103. К лягушкам


5 Когда одна из них повторяет речь другой,
Как ученик - (речь) учителя,
Все это целиком (выглядит) у них как урок -
(То,) что вы говорите, о прекрасноголосые, над водами!

6 Одна мычит, как корова, другая блеет, как коза,
Одна из них пятнистая, другая зеленая.
Они носят одинаковое имя, (но бывают) разными по форме.
Говоря, они настраивают (свои) голоса на разные лады.

7 Подобно тому как брахманы на (празднике) атиратра возле сомы
Ведут речи вокруг полной (чаши), как вокруг пруда,
Так проводите вы, лягушки, тот день в году,
Который бывает предвестником дождей.

8 Брахманы, занятые сомой, они возвысили голос,
Произнося молитву, отмечающую год.
Адхварью, готовящие горячее молоко, в испарине -
(Все) стали явными, никто не (остался) скрытым.

(Перевод Т. Я. Елизаренковой)

Паук 1: Платон Комик







Фаланга (φάλαγξ) — это не только воинское подразделение, <...> но и паук у более поздних <авторов> [т. е. после Гомера — А. К.], и не только крупный, но и называемый уменьшительно "фалангочкой" (φαλάγγιον), как заявляет и Ксенофонт в своих "Воспоминаниях" (I. 3. 12). Такая фаланга часто используется <в сравнениях>; <например,> Элий Дионисий приводит следующее, из Платона Комика: "
Уподобились у нас законы / тем тонким паутинкам, что / на стенах фаланга ткёт" (εἴξασιν ἡμῖν οἱ νόμοι / τούτοισι τοῖς λεπτοῖσιν ἀραχνίοισιν, ἃ / ἐν τοῖσι τοίχοις ἡ φάλαγξ ὑφαίνεται: фр. 22). Однако большинство приписывает эту мысль скифу Анахарсису.

Евстафий, Комментарии к «Илиаде», III. 449