Category: животные

Однокопытный солипсист







   
Что солипсизм явление … ммммм…. не вполне доброкачественное -- ясно, думаю, всем. Но, может быть, лучше всех сумел заклеймить его один переводчик с английского на болгарский, упомянутый в книге С. Флорина «Муки переводческие» (с. 70). Слово «солипсист» он перевёл как «однокопытное животное»  -- видимо, спутав его со стоящим в словаре по соседству «солипедом». 
 

Коростель

 






В своё время доводилось писать про коростеля: http://andrei-koval.livejournal.com/38673.html. Но там был совсем другой контекст. А теперь про некоторые его названия.

В словенском языке коростель (Crex crex) называется mokόš. Правда, так могу называть и других птиц: погоныша (Porzana porzana), всяких там водяных «курочек» (Gallinula) и даже перепела (Ortygometra). Тут возможны всякие наложения и смешения (как, напр., коростеля с перепелом, о чём я как раз и писал), но исходная интуиция ясна: все эти птицы связывались в сознании человека с влагой, с Мокошью.

А Мокошь -- единственное древнерусское женское божество. Её имя возводится к общеслав. корню *mok- ‘мокрый’, ‘влажный’. В русском фольклоре её образ двоится: она выступает то как пагубный персонаж (вроде кикиморы), то как благодетельная Параскева Пятница. С ней связаны стихия воды и прядение [ЭССЯ, с. 132].

И всё же: почему целая группа разных птиц, часть которых с водой совсем не связана (коростель, перепел) подпадает под категорию mokόš? Предлагается сравнить это с русским названием водяной курочки: чортова курица [Даль II. 223]. То есть: птица как указание на «снижение» исходного образа божества [так автор статьи в ЭССЯ, с. 133].

Не знаю, не знаю… Что богиня может выступать в свите птиц – это, мне кажется, самоочевидно. Так почему не представить себе Мокошь в окружении всех эти птиц, среднего размера, хотя связанных с водой, хоть нет… По-моему, никакого тут снижения. Просто такого рода птицы попадают в сферу «действия» Мокоши, вот и всё.

 ЭССЯ: Этимологический словарь славянских языков. Под ред. О. Н. Трубачёва. Т. 19: М., «Наука», 1993

 

Fare thee well

 





Надоели односторонние «дружбы» -- они как "открытое общество" Сороса, с акционерной ответственностью, открытое строго в одну сторону. Зачем нужно это? Объявляю: низачем. Удаляю всех, кто никак не участвует в обсуждениях, происходящих у и в. Я бы ещё понял, если бы мне нужно было кого-то там домогаться… приставать к кому-то… с некоторыми притязаниями… но даже и такого нету. А зачем тогда мне читать, напр., про погоду в Москве? Или про то, какие мы бедные-несчастные-непризнанные? Или про катастрофические события в жизни семейных кошек и соб<ч>ачек? 

Мало жизневремени осталось на эту чепуху. 

 

Посему удаляю. 

Не поминайте лихом. 


 

ПАУК 4: ХОДАСЕВИЧ

«Про себя» (30. 11. 1918)


Нет, есть во мне прекрасное, но стыдно
Его назвать перед самим собой,
Перед людьми ж — подавно: с их обидной
Душа не примирится похвалой.

И вот — живу, чудесный образ мой
Скрыв под личиной низкой и ехидной...
Взгляни, мой друг: по травке золотой
Ползёт паук с отметкой крестовидной.

Пред ним ребёнок спрячется за мать,
И ты сама спешишь его согнать
Рукой брезгливой с шейки розоватой.

И он бежит от гнева твоего,
Стыдясь себя, не ведая того,
Что значит знак его спины мохнатой.


Щурке золотистой







Завернувшийся вверх уголок страницы
Вдруг напомнил о том, как когда-то в Ницце,
Чуть жив от жары, я увидел щурок:
Они просвистели мимо.
«Придурок!» --
Сказал я себе.
«Ну при чём тут бумага?
Lumbago…
Virago… Carthago… Чикаго…  
Ты совсем что ли сбрендил? При чём тут всё это?
Разве это достойно достойного поэта?»
Ответа не воспоследовало ниоткуда,
И я не знаю, сыт ли Прокуда,
Съевший полпуда…
Но знаю, что имя
Четырёхсложное, звонкое, со своими
Перекатами -- «к», «т», «р», «н» --
Просвистело щуркой.
И что же, man?
Да-а, ничего.
Всё в порядке. Пожалуй,
Пойти постирать... 
Несомненно: алой,
Сизой, багряной, червлёной, огнистой,
Пролетающей мимо не то чтоб со свистом,
А с нежным бульканьем, то кувыркаясь,
То раскинувши крылышки, в свете купаясь,
Щурки –
Тебе, хоть стирай там, хоть шей -- 
Не видать, как своих ушей.  


 

КОРОСТЕЛЬ, НЕ ПЕРЕПЕЛ







Книга Мудрости Соломоновой, XVI. 1-3:

 1. Поэтому они <т. е. египтяне> понесли заслуженное наказание посредством подобных <животных> и были измучены множеством тварей. 2. Вместо этого наказания Ты наделил Свой народ благодеянием: дабы <удовлетворить> их разыгравшийся аппетит, Ты приготовил им диковинную на вкус еду — коростеля, 3. чтобы те <т. е. египтяне>, алкая еды, из-за отвратительного вида натравленных на них <тварей> сдерживали даже неизбежный аппетит, а эти <т. е. израильтяне>, пережив недолгую нужду, отведали диковинного яства.


______________________________
Коростеля
(ортюгомэтран): обычно принято считать, что это перепел (так в «Син».: ср. Исх 16. 13; Числ 11. 31–32; Пс 104. 40). Этой традиции, засвидетельствованной уже в IX веке в «Лексиконе» ГЕСИХИЯ, утверждающего, что
ортюгомэтра — это «огромный перепел», следует большинство переводчиков (КОНТИ, МАЛИЛЬОС, LB1984, NRSV и т. д.). Однако такое толкование кажется несостоятельным по ряду причин. Во-первых, перепел по-гречески называется иначе (ортюкс). Далее, в Вульг слово ортюгомэтра оставлено без перевода (ортюгомэтра): значит, уже тогда не было точно известно, что за птица имеется в виду. Затем, непонятно, почему перепел назван пищей «странной», «непривычной» (ксэнэ): ведь эта птица и была, и остаётся предметом широкой охоты. Далее, у АРИСТОТЕЛЯ (ИЖ, VIII. 83) о птице по имени ортюгомэтра говорится, что она отлетает вместе с перепелами: значит, это в любом случае не перепел! И у АФИНЕЯ (ПС, IX. 48) эта птица отлична от перепела и названа «длинноногой» и «трусливой». Это вполне согласуется с представлениями современной орнитологии, которая в птице ортюгомэтра видит коростеля (Crex crex). Размером он несколько крупнее перепела: видимо, поэтому он и называется по-гречески ортюгомэтра, т. е. «родительница перепела» (ср. его итальянское название: «король перепелов», re di quaglie). Такое понимание кажется предпочтительным ещё и потому, что коростель действительно представляет собою пищу довольно «диковинную», т. е. непривычную: мясо у него вкусное, но охотники добывают его редко и в небольших количествах. Не случайно же в Мудр 19. 12 сказано что это был «новый» для иудеев вид птиц: вряд ли это может относиться к перепелу.

 

БАЙКА 1: ДЖОЙС И ОБЕЗЬЯНКА

  Это я стибрил у Джеральда Даррелла. Правда, перековеркал всё по-своему и применил к другому. Но ведь все байкописцы так делают (cosi' fan tutti).

Ну дак и вот, значит, эт' самое... Джеральд Даррелл, как известно, с детства мечтал обзавестись собственным зоопарком. На беду, эта мечта со временем сбылась. С тех пор не проходило ни одного дня без того, чтобы он, ломая руки себе и жене, не вопил: "Будь проклят тот день и час, когда я решил завести этот растреклятый зоопарк!"
 
Но это ещё не байка, а так, подступы. Сама же байка такова.

Он приобрёл обезьянку, очень редкостный какой-то вид. Она оказалась совершенно неуёмной. К кому только он её не подсаживал! Итог всегда был один: соседи обезьянки, кто бы они ни были, даже громадные черепахи, выли и пребывали на грани жизни и смерти.

Наконец он с отчаяния подсадил к ней в клетку морскую свинку. Это был самец. Звали его не то Джеймс Джойс, не то Энтони Бёрджесс... не помню. Он был преисполнен мироприятия и дружелюбия и выгодно отличался полным отсутствием мозгов.

 
С обезьянкой они, как ни странно, подружились. Только она всё никак не могла взять в толк: чего же это дружище Джойс по веткам не прыгает, как она? После долгих обезьяньих уговоров, оказавшихся бесплодными, она решила действовать более... хм... драстически.

Она подумала: нужно Джойса доставить на ветку, а там уж он запрыгает как миленький. Во будет весело-то!

И вот началось следующее:

Обезьянка хватает Джойса подмышку, другой свободной лапой цепляется и лезет на ветку. На каком-то этапе Джойс издаёт следующий звук:

-- Бухх!

Обезьянка спускается, снова хватает Джойса подмышку, другой свободной лапой цепляется и лезет на ветку. На каком-то этапе Джойс издаёт следующий звук:

-- Бухх!

Обезьянка спускается, обратно хватает Джойса подмышку, другой свободной лапой цепляется и лезет на ветку. На каком-то этапе Джойс издаёт следующий звук:

-- Бухх!

Обезьянка спускается, матерясь по-обезьяньи, опять же хватает Джойса подмышку, другой свободной лапой цепляется и лезет на ветку. На каком-то этапе Джойс издаёт следующий звук:

-- Бухх!

Обезьянка спускается (снисходит!), бешено хватает Джойса подмышку, другой свободной лапой цепляется и лезет на ветку. На каком-то этапе Джойс издаёт следующий звук:

-- Бухх!

И так ad infinitum.

 
 

ХАРАДРИЙ 2: АРИСТОТЕЛЬ

Название этой птицы (caradriÒj), отождествляемой обычно с зуйком (Charadrius oedicnemus) или с (Oedicnemus crepitans) , чаще всего ставит в тупик как этимологов, так и орнитологов. Сами греки производили его от слова c£radra, т. е. «горное ущелье» — на том якобы основании, что ущелья являются местом её обитания. Однако такая этимология уже давно и по справедливости заслужила у учёных звание «народной». Да и строится она на перевёрнутой посылке. Не потому эта птица носит такое название, что живёт она в ущельях, а ровным счётом наоборот: сведения о местах её обитания целиком выводятся из этимологии. Это легко показать на нескольких примерах.

Во-первых, Аристотель упоминает его в ряду птиц, живущих около воды (VIII. 48):

«…белая чайка, буревестник, айтюйя и “зуёк” (caradriÒj)» .

Далее идёт подтверждение принятой этимологии:

«Одни <птицы> делают жилища в ущельях, пещерах и скалах, например, так называемый “зуёк” (caradriÒj). Этот “зуёк” противен (faàloj) и по окраске, и по голосу, появляется только ночью, а днём скрывается» .

Итак, если отвлечься от упомянутой выше этимологии (caradriÒj от c£radra) перед нами первая несообразность: Аристотель объявляет харадрия ночной птицей. Другая несообразность -- в противоречивом указании мест обитания харадрия.

Подведём итоги. Во-первых, зуёк, разумеется, не ночная птица; во-вторых, живёт он вовсе не в ущельях, а на берегах водоёмов; в-третьих, он не отнюдь не всеяден. Итак, почти все сведения, сообщаемые Аристотелем об этой птице, оказались “не по адресу”.

Мы вправе предположить две причины такого расхождения: 1) Аристотель ошибается; 2) он говорит о какой-то другой птице.