Category: литература

Однокопытный солипсист







   
Что солипсизм явление … ммммм…. не вполне доброкачественное -- ясно, думаю, всем. Но, может быть, лучше всех сумел заклеймить его один переводчик с английского на болгарский, упомянутый в книге С. Флорина «Муки переводческие» (с. 70). Слово «солипсист» он перевёл как «однокопытное животное»  -- видимо, спутав его со стоящим в словаре по соседству «солипедом». 
 

Замок Ретлер






До сих пор трудно взять в толк, терпит ли пустоту природа, но вот переводческое дело её точно не терпит. Если «чего-нибудь» нет, если какие-то основополагающие принципы не выработаны, на их место неизбежно встанет «что-нибудь» иное (переводить-то надо!). И единственное оправдание этого иного будет в том, что оно уже существует. В нашем случае «что-нибудь» втягивается всё из того же «окна». Если «на Западе» решили переводить древнеиндийские (и не только!) стихи «прозою», то и нам, выходит, в очередной раз ничего не остаётся, как только «поучиться серьёзности и чести» всё там же, «у чуждого семейства». Получается ли «поучиться»? Может быть, и так; но получается зачастую именно то, над чем потешался ещё Пушкин:
 
Послушай, дедушка, мне каждый раз,
Когда взгляну на этот замок Ретлер,
Приходит в мысль: что, если это проза,
Да и дурная?..... (1818; I. 310)
 
Это пародия на стихотворение «Тленность» (вышло в III книге «Для немногих»,1818), написанное белым стихом и начатое так:
 
Послушай, дедушка: мне каждый раз,
Когда взгляну на этот замок Ретлер,
Приходит в мысль: что, если то ж случится
И с нашей хижиной?
 
(Василий Андреевич Жуковский, «Тленность», 1818)
 
По рассказу Льва Пушкина, прочтя пародию, Жуковский «смеялся, но не уверил Пушкина, что это стихи» (Пушкин в воспоминаниях современников, М. 1950).



April March







 
У вымышленного героя широко известной новеллы Хорхе-Луиса Борхеса «Анализ творчества Герберта Куэйна» («Examen de la obra de Herbert Quain», 1941), оказывается, был совершенно неожиданный предшественник, о существовании коего сам Борхес едва ли слыхивал. В этой новелле рассматривается «регрессивный и разветвлённый» роман Куэйна «April March», якобы опубликованный в 1936 г. Великий аргентинец воспроизводит слова мнимого Куэйна, обращённые, как утверждает Борхес, к самому Борхесу:

«Даже в названии есть лёгкий каламбур: оно не означает “Апрельский марш”, но буквально “Апрель март”»*.

Collapse ) 

Толстэллинизм








ТОЛСТОЙ Л. Н.

 «Зимой 1870/71 года папА весь с головой ушёл в изучение греческого языка. С утра до он читал и переводил классиков.
 Как всегда, он много говорил о своём увлечении, и мы постоянно слышали его восхищение перед греческим языком.
 Когда приезжал кто-нибудь из друзей папА, он заставлял себя экзаменовать в переводе с греческого и на греческий язык.
 Помню его нагнутую над книгой фигуру, напряжённо-внимательное лицо и поднятые брови, когда он не мог сразу вспомнить какого-нибудь слова.
 В декабре 1870 года он пишет Фету, что он с утра до ночи учится по-гречески. “Я ничего не пишу, а только учусь”.
 Но Фет не верил в то, что папА может один одолеть такой трудный язык, и говорил своим друзьям, что обещает отдать свою кожу на пергамент для диплома греческого языка Толстому, если он выучится ему.
 “...Ваша кожа, отдаваемая на пергамент для моего диплома греческого, — находится в опасности”, пишет он Фету. “Невероятно и ни на что не похоже, но я прочёл Ксенофонта и теперь à livre ouvert читаю его... Как я счастлив, что на меня Бог наслал эту дурь. Во-первых, я наслаждаюсь, во-вторых, убедился, что из всего истинно прекрасного и простого прекрасного, что произвело слово человеческое, я до сих пор ничего не знал, как и все (исключая профессоров, которые, хоть и знают, не понимают)., в-третьих тому, что я не пишу и писать дребедени многословной вроде Войны я больше никогда не стану... Ради Бога, объясните мне, почему никто не знает басен Эзопа, ни даже прелестного Ксенофонта, не говорю уже о Платоне, Гомере, которые мне предстоят” (Письмо от 1...6? января 1871 г.: ПСС, т. 61, с. 247; цит. по: [СУХОТИНА-ТОЛСТАЯ], с. 82).
 «“Дурь” эта обошлась отцу очень дорого. Он надорвал свои силы напряжёнными занятиями и захворал какой-то неопределённой болезнью. МамА очень беспокоилась и посылала его к докторам в Москву» ([СУХОТИНА-ТОЛСТАЯ], с. 82).
 «“Спасибо за сообщённые известия”, — пишет Тургенев 06. 08. 1871 г. “Я очень рад, что Толстому лучше и что греческий язык он так одолел — это делает ему великую честь и приносит ему великую пользу”» (Тургенев, Письма, т. 9, с. 133; цит. по: [СУХОТИНА-ТОЛСТАЯ], с. 83).
 «В этот период отец целиком отдался выполнению огромного труда: он сделал новый перевод четырёх Евангелий, сравнил их и на основе этого сравнения установил единый текст.
 С другой стороны, он продолжал работать над критическим разбором догматической теологии. И для этого ему пришлось на склоне лет овладевать еврейским и греческим языками» (цит. по: [СУХОТИНА-ТОЛСТАЯ], с. 372).

ТОЛСТОЙ С. Л. Очерки былого. Изд. третье. Тула, Приокское книжное издат., 1966
 «Читая басни Эзопа в подлиннике, он сравнивал их с баснями Лафонтена, не в пользу последних. Он говорил, что у Крылова и Лафонтена много искусственного и лишнего; Эзоп же образец лаконизма. Так, у Лафонтена ворона держит во рту кусочек сыру; сыр Лафонтену понадобился для рифмы fromage и plumage. Крылов, не знавший по-гречески, но подражавший Лафонтену, также написал: “Вороне где-то Бог послал кусочек сыру”. Между тем ни вороне, ни лисице не свойственно питаться сыром. Насколько лучше сказано у Эзопа: “Ворона держала в клюве кусок мяса”!» [ТОЛСТОЙ С. Л. 1966, с. 40] .
 «Между прочим он говорил, что мысль о фамилии Каренин ему пришла от греческого слова “каренон” (голова). Может быть, он назвал Алексея Александровича Карениным потому, что Каренин ему представлялся головным, не сердечным человеком» [ТОЛСТОЙ С. Л. 1966, с. 40].
 «Этой зимой <1877 г. — А. К.> отец занимался со мною чтением по-гречески “Анабазиса” Ксенофонта. Он недостаточно хорошо знал греческую грамматику, и при чтении нам приходилось иногда в неё заглядывать. Но он знал много греческих слов и по какой-то интуиции легко схватывал смысл читанного.
 “Анна Каренина” приближалась к концу» [ТОЛСТОЙ С. Л. 1966, с. 54].
 «В эту зиму <1878 г. — А. К.> отец продолжал заниматься со мною по греческому языку. Занятия состояли в чтении “Одиссеи”. Он не требовал никаких грамматических разборов, а заставлял лишь переводить устно с греческого на русский, подчёркивая или выписывая незнакомые мне слова. Мы с ним прошли несколько отрывков из “Одиссеи”. Помню, какое художественное наслаждение доставило мне описание бури и пребывания Улисса у феаков.
 <...> Зимой 1977/1878 года отец стал уже отходить от православия и изучать Евангелие» [ТОЛСТОЙ С. Л. 1966, с. 61].
 «С наступлением зимы <1879 г. — А. К.> отец стал особенно усердно заниматься изучением Евангелия и критикой богословия» [ТОЛСТОЙ С. Л. 1966, с. 72].
 «...для занятий со мною по древним языкам ... отец пригласил <в 1880 г. — А. К.> только что окончившего курс университета филолога Ивана Михайловича Ивакина. <...>
 Он любил и знал древние языки и был хорошим учителем. <...> Отец к нему относился дружелюбно и часто с ним советовался по интерпретации евангельского текста.
 Во время осени, зимы и весны 1880/1881 года отец более чем когда-либо работал, особенно над Евангелием. Помню, как он выходил из своего кабинета после занятий — усталый, но радостный, найдя новое толкование того или другого места Евангелия» [ТОЛСТОЙ С. Л. 1966, с. 78].
 «В 1881 году из большого предположенного им труда, состоявшего из четырёх частей: 1) Введения (“Исповедь”), 2) “Критики догматического богословия”; 3) “Исследования Евангелия” и 4) “Изложения веры” — первые две части уже были написаны, и он трудился над третьей» [ТОЛСТОЙ С. Л. 1966, с. 78].

 

БЛАДИ СНОВА: ПОВТОР






 Тут чего-то про Австралию всё завелось... Поневоле вспомнил свою старую запись. Не могу отказать себе в удовольствии ещё раз перечитать эту балладу. 

***

Австралийский английский (Aussie English) располагает одним примечательным словечком, которое один «наблюдатель изнутри» определяет как Integrated Adjective. Впрочем, он же предлагает конкурирующее с этим, хотя и не столь изысканное определение: the Great Australian Adjective. Удивительным образом этот австралийский «шибболет» созвучен и понятен русской душе: ведь у нас фонетически сходное словцо встрюёт сплошь да рядом. И всё же, как ни странно, аналитические австранглийцы нас синтетических тут, кажется, переплюнули. Ухитрились всунуть это словечко даже в нежную плоть слов родных и в не столь нежную плоть заимствованных! Родных: me-bloody-self, fourty-bloody-seven, e-bloody-nough; заимствованных: kanga-bloody-roo. Да. Поневоле преисполнишься трепетом перед англосаксонским лингвистическим гением.

   Ниже приводится баллада, наглядно иллюстрирующая высказанный выше тезис. Сюжет крайне прост: автор торчит в пабе и внимает беседам чуваков (blokes), возвратившихся из буша. 

«Where yer bloody been, yer drongo («болван»)? ‘Aven’t seen yer for a week; 
An’ yer mate was lookin’ for yer when ‘e come in from the Creek; 
‘E was looking up at Ryan’s, an’ around at bloody Joe’s, 
An’ even at the Royal where ‘e bloody never goes». 
An’ the other bloke
(«чувак») said, «Seen 'im. Owed ‘im ‘alf a bloody quid. 
Forgot ter give ut back to ‘im; but now I bloody did. 
Coulda used the thing me-bloody-self; been orf the bloody booze, 
Up at Tumba-bloody-rumba shootin’ kanga-bloody-roos». 

So I stood an’ let ‘em think I spoke the bloody same. 
An’ one of ‘em was interested to ask ‘im what he’d got – 
How many kanga-bloody-roos he bloody went and shot – 
An’ the shootin’ bloke said, «Things are crook; the draught’s too bloody tough; 
I got fourty-bloody-seven, an’ that’s good e-bloody-nough». 

An’ this polite rejoinder seemed to satisfy the mob, 
An’ everyone stopped listenin’ an’ got on with the job, 
Which was drinkin’ beer and arguin’ an’ talkin’ of the heat, 
An’ boggin’ in the bitumen in the middle of the street; 
But as for me, I’m here to say the interestin’ news 
Was «Tumba-bloody-rumba shootin’ kanga-bloody-roos». 

P. S. Что противопоставить такому великолепию?
НУ вот какие-то потуги: 
С. А. Есенин: Не бизнес-же-менам!.. 
М. И. Цветаева: Бурго-же-мистр, величав и льдист… 

Но согласитесь, куда как скудно.

Titubata philosophorum: Дмитрий Олегович Торшилов разбушевался







Несравненный Дмитрий Олегович!  

Простите уж, не удержался, тиснул Ваши филиппики. 

Ибо сказано: "И зажегши свечу, не ставят её под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме". 

Пусть люди увидят пример того, как вообще писать нужно. И что такое настоящий сарказм. 


“ПИР СОФИСТОВ” 

I
 Не первый раз пробовал прочитать до конца “Пир софистов” так, чтобы не потерять нити повествования и чувства чего-то целого, но всякий раз терял и ощущал потребность, чтобы кто-нибудь кратко, ну или хотя бы длинно, но все-таки пересказал мне этот “текст” — ипотесу надо, argumentum, нам грамматикам без ипотесы никак, булькаешь и захлебываешь-ся. Или настоящий текст, поскольку он, как известно, паутина, вообще нельзя пересказать, т. е., говоря попросту, сократить, и от попыток сделать это она только дальше запутывается?
 Разве teinm laido "выгрызать из костного мозга" обозначает выгрызать именно из собственного костного мозга, отсюда — высасывать из пальца? Естественнее ассоциация с костями жертвенного животного (человека), на худой конец, убитого врага; перенос высасывания с чужих костей на собственные весьма характерен для общей атмосферы “автореференциальности” и “самопротиворечивости”, т. е. тошноты от высосанного из собственного пальца и распутывания паутины, выпущенной из собственного пуза. 
 Вот другой традиционный образ: “скиомахия”, причем тоже не как бой с призраками, а как настойчивые попытки пригвоздить копьем собственную тень или покусать собственный хвост. Они, видите ли, не хотят, чтобы их “означивали” , чтобы их заставляли “чтить” текст (текст), поэтому они будут “раззначиваться”, делать вид, что это “полая” форма и читать . Встает два вопроса: кто такие “они” и кто же их “означивает”? Первое совершенно неясно: Барт, пятеро собеседников с греческими именами , А. Коваль — короче, нечто “интертекстуальное”, “смерть автора” . А кто их означил? Марсиане? Вот это и есть тыкание копьем в собственную тень (конечно, весьма почтенное и архетипическое занятие). Похоже, на свете бывают боги, ангелы, люди, столы (на западе, на востоке — кувшины), коровы, бабочки, тексты и авторы. Не будем говорить о том, что всякий — “автор” своей речи (по недоразумению именуемой в неясных условиях “текстом”), из чего можно было бы вывести, что, дескать, несчастный “самопротиворечивый” и “автореференциальный” человек сам себя “означивает” (потому что “нравится ему всё это”) и сам же, в силу “отчуждения”, вероятно, себя и означивание ненавидит (“ох, и надоело же…”); скажем, что это конфликт его отнюдь не с самим собой, потому что он столько же “автор” своей речи, сколько своей тени. Субъект тени на самом деле не человек, а свет; субъект “знака” — не автор, а смысл; чтобы победить в скиомахии, надо погасить свет, чтобы “раззначиться” — отменить смысл, т. е. объявить тексты “полыми формами” (а чтобы никто ничего не понял, ввести тонкое, но о-ох какое важное разграничение между “полыми” и “пустопорожними”). Речь-то не о знаке, а о смысле, и почему же за “что поделаешь, нравится мне всё это…” не следует следующий вопрос — почему нравится-то? И неужели не ясен на него ответ? 
 В призыве “читать”, а не “чтить и почитывать” звучит опьяняющий пафос трезвости: вот, дескать, текст как текст (текст как текст — пафос трезвости рушится), ни больше ни меньше, и будем относиться к нему как к таковому, как будто он просто вот как стул там или стол (ммм… cтол), как береза или там булыжник какой… Этот пафос — не по адресу: текст — не береза (вот она на самом деле береза как береза, потому как естество), и даже не стол: за столом посиживают, пописывают (чортов текст), или его чтут, если под него ходил пешком Миларэпа, и никому нафиг не нужен стол как стол, за ко-торым не посидишь и который не за что чтить, и нафиг не нужен аналогичный текст: оба выбрасывают. В иерархии вещей по степени нерукотворности текст как текст, т. е. сам по себе, который можно читать, не чтя и не почитывая, еще ниже стола как стола, т. е. еще менее существен; стол подобен следам человека на песке, остающимся существовать сами по себе, а речь никогда бывает сама по себе и в этом смысле вообще не становится текстом; она просто тень человека, и все знают, что тени — это то, чего нет. Да пускай даже они есть, такие красивые, загадочные и всякие прочие; при этом не только их длина и направление, но и красота и загадочность определены от-брасывающим их светом смысла (не смысла). 
 Потому честный христианин Сковорода и заклеймил прямо и бескомпромиссно весь этот паучающий бесовский курсив, эту весьма распространенную тенденцию замалчивать субъекта, делать вид, что тень сама по себе, и изобретать какие-то “тексты” и “знаки”. Наука, видите ли, семантика-скиомантика, семиотика-семиидиотика . Текст, который читают, т. е. деконструируют — это какая-то заместительная жертва, фармак: будем судить топор, чтоб не судить человека, накажем собственный хвост, выпорем собственный зад (нескончаемая война человека со знаком), короче, свалим на знаки собственный дурной характер, а чтоб больше было на кого валить, уличим в злостном “означивании” нас все вокруг, даже безобидное ничего не значащее тарахтенье холодильника, “раззначимся” и станем хорошими! А чем плохи-то? Вышеозначенный смысл наскучил? Будто неозначенного хочется!
 Итак, разоблачив с позиций старого-доброго объективного идеализма интертекстуального неизвестно кого, которого мы разоблачали, вернемся к тому, что субъективно-идеалистическая иллюзорная аутоскиомахия и отчаянный будто бы бой с будто бы собственной паутиной есть, конечно, занятие весьма достойное, достойное во-первых, своей бесцельной плодовитостью (сколько можно дров налома-ать! а так бы неналоманными остались…), но прежде всего — своей возвышенной смехотворностью. Если всякое качество присуще абсолюту в абсолютной степени, а иначе он не абсолютен, то абсолют не только всех краше, мудрее , но и смешнее всего на свете, и весьма благое дело подражать его неподражаемой смехотворности, вертясь волчком в попытках покусать собственный хвост: ведь глупый щенок и премудрый змий занимаются одним и тем же.
 Надеюсь, что выгрыз из костей принесенного в жертву собственным тенденциям “Пира софистов” достаточно паути-ны. Теперь будем раскалять остатки костей на огне алтаря, чтобы гадать по трещинам.
 
Collapse )

БЕСКОСТНЫЙ 13: Комментарий аллегорический








 Отличный пример аллегорического философского толкования древнего мифа — трактат Порфирия “О пещере нимф” (De anthro nympharum). Он представляет собою комментарий к десяти стихам Гомера (Одиссея XII.102-112). После долгих странствий Одиссей наконец прибывает на Итаку и по совету Афины прячет дары феаков в известную ему пещеру нимф (пер. В. В. Вересаева):

 Возле оливы — пещера прелестная, полная мрака,
 В ней — святилище нимф, наядами их называют.
 Много находится в этой пещере амфор и кратеров
 Каменных. Пчёлы туда запасы свои собирают.
 Много и каменных длинных станков, на которых наяды
 Ткут одеянья прекрасные цвета морского пурпура.
 Вечно журчит там вода ключевая, в пещере два входа.
 Людям один только вход, обращённый на север, доступен.
 Вход, обращённый на юг — для бессмертных богов. И дорогой
 Этой люди не ходят; она для богов лишь открыта.

 
 К этим десяти гомеровским стихам Порфирий пишет комментарий в 36 глав. Особенности его подхода прямо-таки бросаются в глаза. Прежде всего, Порфирия нимало не занимает “реальное” местонахождение пещеры на Итаке, а именно с этого начинают (и этим по большей части ограничиваются) позитивистски настроенные комментаторы, начиная уже с античности.
 Ведь это был не кто иной как Порфирий, который в своих «Гомеровских вопросах» сформулировал обсуждаемый тезис применительно к Гомеру; но при этом тот же самый Порфирий пишет трактат-комментарий «О пещере нимф», где в десять стихов из «Одиссеи» вчитывает целую бездну неоплатонических идей! Вот уж воистину: «Пусть твоё правое полушарие не ведает, что делает левое».

  Перевод трактата Порфирия см.: ЛОСЕВ, т. II, сс. 383–394; в целом об этом сочинении см.: ЛОСЕВ, т. I, сс. 91–110.

 ЛОСЕВ А. Ф. История античной эстетики. Последние века. Т. I–II. М., «Искусство», 1988

Collapse )

<Д>ВИШАКХА ПО-ГОГОЛЕВСКИ







 «Все знали необыкновенность Гоголя; но осознание им самим этой необыкновенности есть начало разрыва его с необыкновенными творениями собственного пера и связи с кругом лиц, в котором он задыхался».  

  Это замечание Андрея Белого – лишь одно в ряду различных данных им, более или менее острых, формулировок непримиримого дуализма «Никоши» и Творца.
 
  Символически этот неизбывный дуализм сам Гоголь невольно выражает в Поэме на пространстве всего лишь нескольких страниц. Речь идёт о двух контрастных описаниях древесной ветви, данных в одной и той же главе VI, посвящённой Плюшкину. (Кажется, эти два места, заслуженно ставшие знаменитыми, никто ещё не сопоставлял друг с другом в смысле, предлагаемом ниже).

  1. Ветвь «естественная»: в описании сада Плюшкина:

  «…молодая ветвь клена, протянувшая сбоку свои зеленые лапы-листы, под один из которых забравшись Бог весть каким образом, солнце превращало его вдруг в прозрачный и огненный, чудно сиявший в этой густой темноте»

  2. Ветвь «искусственная»: в той же главе, в описании бала (балов Гоголь, будучи «мещанином во дворянстве», вообще терпеть не мог), задаваемого сказочно богатым вельможей:

  «Полгубернии разодето и весело гуляет под деревьями, и никому не является дикое и грозящее в сем насильственном освещении, когда театрально выскакивает из древесной гущи озаренная поддельным светом ветвь, лишенная своей яркой зелени, а вверху темнее, и суровее, и в двадцать раз грознее является чрез то ночное небо и, далеко трепеща листьями в вышине, уходя глубже в непробудный мрак, негодуют суровые вершины дерев на сей мишурный блеск, осветивший снизу их корни».

  Красота упадка и запустения, естественного запустения, оставшегося от былого буйного величия, резко противопоставляется «поддельному», «насильственному» даже блеску на пустом месте – как мы сказали бы сегодня, «новоделу», вызывающему лишь «негодование». Солнечный свет – и свет рукотворный; пылающая зелень листьев -- и дрянная сусальная позолота, убивающая сам зелёный цвет.

  Ну и что, казалось бы? При чём тут Плюшкин? А уж тем более сам Гоголь?

  Плюшкина пока оставим в покое, всему своё время; разумеется, два этих блистательно неправильных периода занимают своё немаловажное место в архитектонике главы, отведённой «прорехе на человечестве» (а по нашей терминологии, «тхере»). Но гоголевские так называемые «эпические» сравнения, как известно, тяготеют к смысловой бесконечности. И вот здесь, видимо, прорывается наружу интуиция Творца, способного против воли залюбоваться необъятными шароварами Довгочхуна или исполинскими сапожищами Собакевича: ведь это всё, что осталось у его «запустевших» героев от давней богатырской эпохи.

  Пусть эти вещи уже высмеяны автором, но в них есть хотя бы воспоминание о былом величии, как в ветке клёна, вспыхнувшей под лучами закатного солнца в заброшенному саду.

  «Миргород» жалок и убог, но в нём слышны отголоски «Тараса Бульбы»; напротив того, в «Петербурге» всё сплошь обман и фальшь: там даже нос сойдёт за важного чиновника.  
 Выходец из Миргорода, «Никоша» умел тосковать по былой его красе, нет-нет да и пробьющейся там и сям, как выхваченная закатным лучом кленовая ветвь. Рвавшийся в Петербург, он, хотя и видел ясно, что большой свет фальшив, что он убивает богатую естественную зелень, хотя и чувствовал «негодование» от этого… но поделать с собою ничего не мог.

  Кроме одного: дать выход этому противоречию в двух великолепных, неподражаемо ритмизованных периодах.




 

ВЫМЯ НЕБА







Удивительным образом “вымя неба” вторгается в русскую поэзию именно во времена Хлебникова. Прежде всего вспоминается знаменитое четверостишие Хлебникова и Крученых, датированное концом 1912 г.:

61.
Небо душно и пахнет сизью и выменем.
О, полюбите, пощадите вы меня!
Я и так истекаю собою и вами,
Я и так уж распят степью и ивами.
<Конец 1912>

 Впервые опубл. В сб. А. Кручёных «Помада» (М., январь 1913), где указано, что стихотворение написано «совместно с Е. Лунёвым» (общий псевдоним Хл. И Круч.).
 Сравни:
 Падал свет из тени,
 Кто был чужд смятенью?..
 Я истекаю степью и именем….
 <…>
 Но кострам «я алчу» дыма нет.
 Я истекаю степью и именем.
 (крымский цикл, 1908; Хлебников 2000, 133; ХЛЕБНИКОВ В. Собрание сочинений в трёх томах. Т. I. СПб., 2001, 87)

 О вы, что русские именем,
 Но видом заморские щёголи,
 Заветом «своё не на русское выменим»
 Все виды отечества трогали
(Песнь мне, <1911>; ХЛЕБНИКОВ 2001, III, 480)


Однако в том же 1912 г. М. А. Зенкевич пишет:


Небо, словно чье-то вымя (1912)
Небо, словно чьё-то вымя,
В трещины земли сухой
Свой полуденный удой
Льёт струями огневыми.

Книга: Михаил Зенкевич. Сказочная эра. Стихотворения. 1994 г. Школа-пресс


 24 Мая. Жара и пар с тёплыми каплями, так что коровой пахнет и выменем, ничего подобного у нас никогда не бывало. (ПРИШВИН М. М. Дневники. 1920–1922. М., «Московский рабочий», 1995, с. 68)


Есенин

предсказание будущей революции и гражданской войны звучи в стихотворении «Тучи с ожереба»:

Тучи с ожерёба
Ржут, как сто кобыл.
Плещут надо мною
Пламя красных крыл.
Небо словно вымя,
Звёзды как сосцы.
Пухнет божье имя
В животе овцы.


Леонид ЧЕРНОВ
ЭКВИЛИБРИСТИКА ОБРАЗА
«Ярмарке мечтателей»
Ночь — алмазный хлев, в котором мы доили
Вымя неба, где сосцы — в звезде.
В колокольнях сердца зазвонили
Мы — Пономари Страстей.

В букварях Любви —
Колумбы ижиц солнца,
Акробаты сумасшедших ласк.
Рундучки поэтов — захлебнуться бронзой
(Раненой луны бараний глаз).

Кардиналы Страсти — бешенств Аллилуйа,
Прожигатели ночных динамо-снов.
Мы — барышники смертельных поцелуев
И бродяги в царственный Любовь!

Мы — мошенники в своем Екклезиасте,
Мы трактире мук —
Любви аукцион.

Мы — лабазники сверкающего Счастья
Открывать ликующий Притон!

На базаре дрожи — снов эквилибристы,
От заразы грез —
Стихов презерватив.
Мы в Театре Бунтов — первые артисты,
Каждый с алой солнцой
Плещущей груди!

Но в вертепе звездном мы плести монисто —
Дьявола и Бога на одном кресте.
Мы — бродяги в Счастье, мы — имажинисты,
Спекулянты бешенств, дьяконы Страстей.

(Апрель 1923)

Хлебников, «Вы помните о городе, обиженном в чуде…» (1909):
 Молочный скот с обильным выменем,
 Немного робкий перейти реку, журчащий брод… (1909; ХЛЕБНИКОВ 2000, 200).
 Речь о Москве.

 

«Война и мир» во французском переводе







Проблема «обратного» перевода разноязычного текста вполне заслуживает особого исследования.

Случай «Войны и мира», разумеется, не единственный. Вспомним хотя роман бы Энтони Бёрджесса «Заводной апельсин» (Clockwork Orange), герои которого изъясняются на жаргоне, пересыпанном русскими словами.  

Ну, а в в данном случае мне удалось заглянуть в восемь различных переводов романа Толстого.

 1. COMTE LÉON TOLSTOÏ. La guerre et la paix. Roman historique. Traduit avec l’autorisation de l’auteur par une Russe. Tome Ier. Avant Tilsitt. 1805–1807. P., Librerie Hachette et Cie, 1879
 [ГРАФ ЛЕВ ТОЛСТОЙ. Война и мир. Исторический роман. Переведено некоей русской с разрешения автора. Том I. До Тильзита. 1805–1807. Париж, Изд-во Ашетт и Co, 1879]

 2. CTE LÉON TOLSTOÏ. Œuvres complètes. VII. Guerre et paix. 1864–1869. Tome Ier. P., P.-V. Stock, Éditeur, 1903
 ГР. ЛЕВ ТОЛСТОЙ. Полное собрание сочинений. VII. Война и мир. 1864–1869. Том I-й. Париж, изд. П.-В. Сток, 1903 (переводчик не указан)

 3. LÉON TOLSTOÏ. La guerre et la paix. Traduit du russe par Michel DELINES. Illustrations hors-texte de J.-M. Bretons. P., Société d’Édition Française et Étrangère, s. a.
 ЛЕВ ТОЛСТОЙ. Война и мир. Переведено с русского Мишелем Делинем. Иллюстрации Ж.-М. Бретона. Париж, Книгоиздательское общество французской и зарубежной литературы (год издания не указан)

 4. COMTE LÉON TOLSTOÏ. La guerre et la paix. Roman historique. Traduit avec l’autorisation de l’auteur par une Russe. Tome Ier. Avant Tilsitt. 1805–1807. P., Librerie Hachette et Cie, 1879
 [ГРАФ ЛЕВ ТОЛСТОЙ. Война и мир. Исторический роман. Переведено некой русской с разрешения автора. Том I. До Тильзита. 1805–1807. Издание четырнадцатое. Париж, изд-во Ашетт и Co, 1912]

 5. LÉON TOLSTOÏ. La guerre et la paix. Tome I. Traduction nouvelle et intégrale avec une étude documentaire et des notes, par Louis Jusserandot. P., Payot, 1930
 ЛЕВ ТОЛСТОЙ. Война и мир. Том I. Новый полный перевод Луи Жюссрандó, со статьёй и примечаниями. Париж, Пайо, 1930

 6. LÉON TOLSTOÏ. La guerre et la paix. Adapté par B. JÉROME. Illustrations de M. Lecoultre. P., Librairie Delagrave, 1933
 ЛЕВ ТОЛСТОЙ. Война и мир. Адаптировано Б. Жеромом. Иллюстрации М. Лекультра. Париж, Делаграв, 1933

 7. LÉON TOLSTOÏ. La Guerre et la Paix. Livre premier. Traduit du russe par Henri Mongault. Préfacé par Constantin Simonov. P., 1945 – Moscou, 1970
 ЛЕВ ТОЛСТОЙ. Война и мир. Книга первая. Переведено с русского Анри Монгó. Предисловие Константина Симонова. Париж, 1945 – Москва, 1970

 8. LÉON TOLSTOÏ. La Guerre et la Paix. I. Préface de Zoé Oldenbourg. Avant-propos et traduction de Boris de Schlœzer. Notes de Gustave Aucouturier. P., Gallimard, 1972
 ЛЕВ ТОЛСТОЙ. Война и мир. I. Предисловие Зои Ольденбург. Вступление и перевод Бориса де Шлёцера. Примечания Гюстава Окутюрье. Париж, Галлимар, 1972

«...французы в “Войне и мире” время от времени изъясняются по-русски или же на смешанном русско-французском языке, подобном тому, какой представлен в романе в речи русских дворян. Например, по-русски обращается Наполеон к раненому князю Андрею, к пленному денщику Лаврушке, по-русски же он говорит с генералом Балашевым и даже с французскими генералами. Характерно, что во многих случаях Наполеон начинает с французского языка, а потом переходит на русский или мешает французские и русские слова». УСПЕНСКИЙ Б. А. Поэтика композиции. // Он же. Семиотика искусства. М., Школа «Языки русской культуры», 1995, с. 67.


В печати разгорелся спор о франц. языке в «Войне и мире», из-за чего Толстой вынужден был вообще убрать франц. текст в третьем и четвёртом изд. романа, заменив его русским.
УСПЕНСКИЙ Б. А. Поэтика композиции. // Он же. Семиотика искусства. М., Школа «Языки русской культуры», 1995, с. 73, прим. 75.

Это действительно любопытнейшая проблема, которую можно сопоставить, например, с переводом «Тараса Бульбы» на украинский.