Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Замок Ретлер






До сих пор трудно взять в толк, терпит ли пустоту природа, но вот переводческое дело её точно не терпит. Если «чего-нибудь» нет, если какие-то основополагающие принципы не выработаны, на их место неизбежно встанет «что-нибудь» иное (переводить-то надо!). И единственное оправдание этого иного будет в том, что оно уже существует. В нашем случае «что-нибудь» втягивается всё из того же «окна». Если «на Западе» решили переводить древнеиндийские (и не только!) стихи «прозою», то и нам, выходит, в очередной раз ничего не остаётся, как только «поучиться серьёзности и чести» всё там же, «у чуждого семейства». Получается ли «поучиться»? Может быть, и так; но получается зачастую именно то, над чем потешался ещё Пушкин:
 
Послушай, дедушка, мне каждый раз,
Когда взгляну на этот замок Ретлер,
Приходит в мысль: что, если это проза,
Да и дурная?..... (1818; I. 310)
 
Это пародия на стихотворение «Тленность» (вышло в III книге «Для немногих»,1818), написанное белым стихом и начатое так:
 
Послушай, дедушка: мне каждый раз,
Когда взгляну на этот замок Ретлер,
Приходит в мысль: что, если то ж случится
И с нашей хижиной?
 
(Василий Андреевич Жуковский, «Тленность», 1818)
 
По рассказу Льва Пушкина, прочтя пародию, Жуковский «смеялся, но не уверил Пушкина, что это стихи» (Пушкин в воспоминаниях современников, М. 1950).



Каузатив

 





 «Ибо всякий, кто себя не уцеломудрил, как сможет уцеломудрить другого?»

(Пер. А. В. Маркова, Д. А. Поспелова; цит. по: Великий Патерик, или Великое собрание изречений старцев. Систематическая коллекция. (Codd. Coils. 108, Coils 127, Sinait 454). Том I. Издание пустыни Русского на Афоне Свято-Пантелеимонова монастыря Новая Фиваида. М., 2005, с. 44) 

 

  

 

Оратория "Иван Паристый"






Единственное вознаграждение за вынужденную поездку в Брянск. 

Ночью, как и предполагал, заснуть не удалось, хотя купе было комфортное, всего один кроткий попутчик напротив, безмятежно и беззвучно почивавший, чистое бельё, перестук колёс… Но взбудораженное, распалённое сознание вихрилось, не желая оседать, не желая переходить в иной режим. Бессонница, одним словом. Ну это уж не привыкать, конечно – но дело в ином.

Всё же темнота, непривычная обстановка, ритмичная вибрация и колёсные кастаньеты хотя и не усыпили, но – определённо утоньшили сознание. Это не сон и даже не полусон… Так, в четверть сна, что ли…

И вот потихоньку начинает звучать оратория. Постепенно набирает силу, обороты… Ребятишки, ничего подобного ни я, ни вы в своей жизни не слыхивали. И не услышим, увы. Это классический европейский музыкальный язык, без всякой додека<ко>фонии, без режущих слух малых секунд и прочей нервотянущей россыпи. Нет, все интервалы классические, исполнение без вывертов. Но любая самая замечательная оратория в сравнении с этой – всё равно что скульптура острова Пасхи супротив, положим, ангела Шартрского собора или плотник супротив столяра.

Ясный Эйяфьятлайокудль, ничего тут не «опишешь». О, эти невероятно сложные переливы, переходы, перехваты разных партий, разных частей хора, мужских и женских голосов, этот какой-то сверхчеловечески сложный звуковой фрактал, который ни один композитор не напишет и никакие исполнители не споют! Я затаил дыхание, чтобы не спугнуть это чудо, чтобы эти бесплотные звуковые нити, перекидываемые, опрокидываемые, вниз отбрасываемые, кверху вскидываемые, расплетались и сплетались как можно дольше. И какое-то время мне удавалось скрыть своё присутствие. И это было ни с чем не сравнимо. 

Но такое долго длиться не может. Постепенно ходы стали упрощаться, звук – слабнуть… И вот уже опять просто перестук колёс, просто купе, просто поезд Москва-Брянск под чуднЫм названием "Иван Паристый". 

Авва Памво

 

 

Сказывал авве Пахону:

 
-- Много на свете дураков и дур. Но их ты не бойся. Это лишь кажется, что они как землетрус, невесть когда грянут. Нет, они понятны, если вникнуть. Да, бывает оно нелегко… Но всё же возможно! А ты, честный отче, бойся предателей и предательниц куда больше дураков и дур. Ибо вышеупомянутые… суть ложнозрелище изнывающему от жажды пустыннопутнику: города с пышными водомётами, искрящиеся на солнце озёра, серебристая рябь журчащих по перекатам потоков, пышная зелень пальмовая и вербная… Внимая сему мороку, облизывает странник пересохшие губы и изумляется, сколь солоны они стали… Крупицы соли скатываются на язык его; язык же разбухает, пересохнув, так что кажется, будто во столь же пересохшем зеве едва уж умещается; и ужас охватывает страдальца: как же дальше буду дышать и глотать? Засим, спустя некоторое время, даже язык, едва ворочающийся во рту, словно раскалённый булыжник, перестаёт занимать страстотерпца. Ни райские видения и песнопения, ни ухмылки бесовских присных, морочащих умирающего хвостатыми своими визгами – ничто уже не имеет над ним власти. Аки клас подкошенный, валится бедняк наземь и в последних судорогах, уже потерявши сознание, пригоршнями хватает прокалённый песок и заталкивает его в трескающийся от жажды рот, в тщетной надежде обрести хоть каплю влаги…

 Вот таким, высохшим и скрюченным, с полным песка ртом, и застают его обычно мимоидущие кочевники, если выпадет такое на их долю. 

 Такое вот, честный отче, и даже худшее, бывает с теми, кто доверится предателям. И особенно -- предательницам. 

Тигранакерт









<Поселение Красный Профинтерн>
 
-- А спички есть у вас?
-- Нэт. Я нэ курУ.
-- Вот чёрт…

<Пауза. Вынужденное разглядывание зАмка, обременённого лесами и обрамлённого двумя подъёмными кранами. На стреле одного из них красуется надпись: МОТОВИЛИХА. Это район Перми, насколько я понимаю>

-- А! Щас. Вазму там… у Володы.

<Через минуту>

-- Дэржитэ. Пастафьтэ ф карман.

-- Ага. Спасибо. А можно зайти посмотреть? Я вот с сыном ради этого-то и приехал. Сын у меня архитектор.

-- Можна! Канэшна!

<Заходим в ворота. Для сведения: справа зАмок, слева сруб на кирпичной основе. Там вроде как инженерьё жило>.

Шагов пять.

Выворачивается другой:

-- Дальше ни шагу!

-- Хм. А чего так вдруг?

-- Ну… А если ТИГРАН ПРИЕДЕТ? Я тут работать ведь хочу!

-- А… ТИГРАН



 

Брахма-рандхра?








 «[Эпилепсия] немедленно парализует царственную часть души (которая, владея разумом, занимает темя человека, как крепость и царский дворец)» (Apul. Apol.).



 

Пфифма








ОЛЬГА МИХАЙЛОВНА ФРЕЙДЕНБЕРГ 


Приношу извинения всем, кого ввёл в заблуждение: автор этого текста -- не ОМФ, а 


ЯКОВ ЭММАНУИЛОВИЧ ГОЛОСОВКЕР 


                                                        Д а м б а
 

— Дамба? Дамба? Какая дамба?

— Дамба. Так, дамба. Дамба, а не пфифма. Пфифма совсем другое. Пфифма в бурсе. О пфифме рассказано в литературе. Пфифма воронка, пфифма воронка с бумажной начинкой. Пфифму в нос запускают, пфифму зажигают и через нос огнем и дымом в мозги дуют — а то дамба. Дамбу в нос не запустишь. В дамбу не подуешь. О дамбе ничего не сказано в литературе. Дамба есть дамба или, как твердо и навсегда установлено, именно установлено философом: она есть то, что она есть, т. е. дамба. Дамба — лоб, дамба — пуд, дамба — сорок пуд, дамба гроб и чтоб и хлоп, дамба вдоль, дамба поперёк — куда пфифме до дамбы! А если дамба, как наша дамба — лоб в лоб дамба — то это уже дамба. О! Это дамба! Разбить дамбу? Покуситься на дамбу? Покусись...

Откусишь кусок дамбы — выплюнешь.

Откусишь другой — выплюнешь.

Откусишь третий — выплюнешь.

А потом пойдешь плевать:

плюёшь плюёшь, плюёшь — а ей хоть бы что! — дамба. Как есть дамба! Нет, пфифма совсем другое.

О дамбе говорить можно-следует-должно. Но! чтобы планомерно, чтобы на год планомерно, чтобы на пять лет планомерно, чтобы на десять лет планомерно, чтобы на сто лет, на тысячу лет, на мириад лет планомерно и чтобы опять-таки основательно, до корня основательно, до центра основательно, до протоцентра основательно, до центрацентра основательно, до . . . в центре-то что? дамба? в центре-то центродамба, в центре-то из дамб дамба. Ооо, там даамба! О дамбе говорить можно-следует-должно. Но! Чтобы не заподозрили в фантастике, в мистике, в лингвистике, да! в лингвистике, в лилипутизме, в знакомстве с Гулливером, в незнакомстве с Капита. . .

— Что!!!?

С капи. . . с капи. . . с. . . с. . . с. . . с ка. . . с капитаном. — Не с Куком капитаном, а с Копейкиным капитаном — в незнакомстве с Копейкиным капитаном, чтобы не заподозрили в подозрении их подозрения, в подозрительности к их подозрительности, чтобы не потянуло запахом вымысла, домысла, т. е. мысли, не просто мысли, а вообще мысли, в таком смысле мысли — вот и смысли! (Потому — дамба, как мыслит?).

О дамбе говорить можно-следует-должно, но чтобы с ликвидированием, чтобы с великанами, с урарарарараками, говорить о дамбе должно, чтобы не достигло до окон акрополя, до мозгов акрополя — не москакрополя, где в Москве акрополь? мозг акрополя (А разве есть?). Чтобы не . .

— Стой! Стой! Стой! Куда?! Стой!

Да я и так стою, как столп стою, стопором стою, оглоблей стою, акрополем стою, дамбой стою . .

— Ааа . . . дамбой? Это можно. Дамбой можно. Дамбой вообще можно.

Стой дамбой!!!

А вы: пфифма! Нет, как хотите, а пфифма совсем другое.
 

INSOMNIA 1: ИНУИТЫ

ИНУИТЫ ИЗ ИЛУЛИКА



А вот их-то самих как раз и не было: остались «за кадром».
Точнее, присутствовали косвенно: то на рисунке, то лишь срубленными головами…
Зато был голос: «оттуда, из-за кадра». С непогрешимой интонацией гида туристической группы. Правда, группы не было; я шёл один. Правда и то, что голос этот их не назвал: что речь идёт об «ИНУИТАХ ИЗ ИЛУЛИКА», было ясно заранее.
Крупная прибрежная галька, омываемая ледяной океанской волной. Разноцветная, крапчатая, увесистая на вид… Океан лижет её прозрачно-зеленоватыми языками, а я ступаю по самой кромке.
«Гид» снисходит до того, чтобы показать мне «слайд»: две мужские фигуры в эскимосских парках. Та, что на первом плане, стоит в картинной позе, опершись левой ногой на торос, и держит наготове длинное копьё. Вторая… припав на колени, что-то там нащупывает в складках парки: нож?

ИЛУЛИК? «Ну да», угодливо откликается «гид», «Северо-Западная Аляска». И опять «слайд»: длинный тонкий полуостров, сыпь островов и островков окрест него. (Уже проснувшись, понимаю: это ведь там, где Алеутские острова… То есть Юго-Западная… Но со сна что возьмёшь?)
Снова галька, такая же крупная, но на сей раз без океанской волны. Надо мной теперь круглый свод, не слишком высокий, метра три-четыре в высоту, а радиусом – метров… двадцать. Несколько небольших дверей без створок; через них рвётся яркий солнечный свет. Опускаю глаза долу: под ногами там и сям рыбьи кости и головы, ошмётки, неаппетитные какие-то слизнятины… Хрум, хрум, ступаю… И вдруг – вместо слизнятин разбросаны там и сям отрубленные человеческие головы. Инуитов, смекаю. Мужские, женские… Даже не отрубленные, а срезанные, очень аккуратно, под 45 градусов, как в цветочных магазинах, бывает, срезают стебли цветов.
«Ну да», вступает гид, «это всё они. ТУРКИ».
Ничего себе! Что они тут забыли?
«ТУРКИ. И война продолжается, да, продолжается…»
Бедные, думаю, бедные героические инуиты!..

(no subject)

Когда десница св. Иоанна Крестителя, выкраденная из Антиохии, прибыла в Константинополь в 956 г. на имперской барке по завершении финального отрезка своего путешествия, она была принята патриархом Полиэктом и собравшимся Сенатом, состоявшим из высокопоставленных чиновников в лучших облачениях, посреди свечей, факелов и курящегося благовония, прежде чем её перенесли во Дворец, а не в какую-нибудь церковь, монастырь или часовню: император Константин VII Багрянородный хотел, чтобы десница святого защищала его самого.
К тому времени, когда Константинополь пал под натиском завоевателей-«латинян» во время Четвёртого крестового похода в 1204 г., в городе было, видимо, более 3,600 мощей примерно 476 различных святых , включая вышеупомянутую десницу; хотя её больше не почитают, до сих пор её можно увидеть в венецианской серебряной оправе в музее Топкапи в нынешнем Стамбуле.

БАЁК

Фоско Мараини

Баёк не полутяпит, не карнишит
И чрезвычайно редко стрекулярит,
Но, если гули-мули вОче глышет, —
Слегка струлит и нАшерсть архиварит.
Смурлив баёк! Он полон разбрехаи,
Злочухлой, прокудительной умели.
Ты крянешь — он тебя мурзит и пхаит,
Ты взбагнешь — он тебя кошлит и брелит.

(Перевод Андрея Коваля; цит. по: Эко У. Сказать почти то же самое. Опыты о переводе. СПб, Симпозиум, 2006, cс. 291-292)

Оригинал:

Il lonfo non vaterca ne' gluisce
e molto raramente barigatta,
ma quando soffia il bego a bisce bisce,
sdilenca un poco, e gnagio s’archipatta.
E' frusco il lonfo! E' pieno di lupigna
arrafferia malversa e sofolenta.
Se cionfi ti sbiduglia e t’arripigna
se lugri ti botalla e ti criventa.

Мараини (Maraini), Фоско (1912–2004). Итал. этнограф, антрополог, востоковед, путешественник, писатель и фотограф. Много путешествовал по Тибету, жил в Японии, где провёл два года (1943–1945) в концентрационном лагере как антифашист. Книги: «Тайный Тибет» (Segreto Tibet, 1951), «Последние язычники» (Gli ultimi pagani, 1997), автобиографич. роман «ДомА, любови, миры» (Case, amori, universi, 1999) и другие. «Финтифлюшки» (Fa'nfole) написаны на языке, изобретённом самим Мараини — на языке, чрезвычайно похожем на итальянский и в то же время пародирующем последний.