Category: философия

BIBLIOTHECA IGNATIANA







Дорогой мой друг, вот итоги твоей книгоиздательской деятельности за восемь лет. 

Они впечатляют. 

Это книги, вышедшие в серии BIBLIOTHECA IGNATIANA (Богословие, Духовность, Наука) и вне этой серии.
Их оказалось ровно пятьдесят.   

 

         1. АНТОЛОГИЯ РЕАЛИСТИЧЕСКОЙ ФЕНОМЕНОЛОГИИ. Под ред. Д. Атласа и В. Куренного. 2006 (744 с.) 

         2. АРИСТОТЕЛЬ. Метафизика. Пер. с греч. П. Д. Первова и В. В. Розанова. Комм. В. В. Розанова. Вступ. статья В. В. Бибихина. 2006 (232 с.)

 

Collapse ) 

Titubata philosophorum: Дмитрий Олегович Торшилов разбушевался







Несравненный Дмитрий Олегович!  

Простите уж, не удержался, тиснул Ваши филиппики. 

Ибо сказано: "И зажегши свечу, не ставят её под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме". 

Пусть люди увидят пример того, как вообще писать нужно. И что такое настоящий сарказм. 


“ПИР СОФИСТОВ” 

I
 Не первый раз пробовал прочитать до конца “Пир софистов” так, чтобы не потерять нити повествования и чувства чего-то целого, но всякий раз терял и ощущал потребность, чтобы кто-нибудь кратко, ну или хотя бы длинно, но все-таки пересказал мне этот “текст” — ипотесу надо, argumentum, нам грамматикам без ипотесы никак, булькаешь и захлебываешь-ся. Или настоящий текст, поскольку он, как известно, паутина, вообще нельзя пересказать, т. е., говоря попросту, сократить, и от попыток сделать это она только дальше запутывается?
 Разве teinm laido "выгрызать из костного мозга" обозначает выгрызать именно из собственного костного мозга, отсюда — высасывать из пальца? Естественнее ассоциация с костями жертвенного животного (человека), на худой конец, убитого врага; перенос высасывания с чужих костей на собственные весьма характерен для общей атмосферы “автореференциальности” и “самопротиворечивости”, т. е. тошноты от высосанного из собственного пальца и распутывания паутины, выпущенной из собственного пуза. 
 Вот другой традиционный образ: “скиомахия”, причем тоже не как бой с призраками, а как настойчивые попытки пригвоздить копьем собственную тень или покусать собственный хвост. Они, видите ли, не хотят, чтобы их “означивали” , чтобы их заставляли “чтить” текст (текст), поэтому они будут “раззначиваться”, делать вид, что это “полая” форма и читать . Встает два вопроса: кто такие “они” и кто же их “означивает”? Первое совершенно неясно: Барт, пятеро собеседников с греческими именами , А. Коваль — короче, нечто “интертекстуальное”, “смерть автора” . А кто их означил? Марсиане? Вот это и есть тыкание копьем в собственную тень (конечно, весьма почтенное и архетипическое занятие). Похоже, на свете бывают боги, ангелы, люди, столы (на западе, на востоке — кувшины), коровы, бабочки, тексты и авторы. Не будем говорить о том, что всякий — “автор” своей речи (по недоразумению именуемой в неясных условиях “текстом”), из чего можно было бы вывести, что, дескать, несчастный “самопротиворечивый” и “автореференциальный” человек сам себя “означивает” (потому что “нравится ему всё это”) и сам же, в силу “отчуждения”, вероятно, себя и означивание ненавидит (“ох, и надоело же…”); скажем, что это конфликт его отнюдь не с самим собой, потому что он столько же “автор” своей речи, сколько своей тени. Субъект тени на самом деле не человек, а свет; субъект “знака” — не автор, а смысл; чтобы победить в скиомахии, надо погасить свет, чтобы “раззначиться” — отменить смысл, т. е. объявить тексты “полыми формами” (а чтобы никто ничего не понял, ввести тонкое, но о-ох какое важное разграничение между “полыми” и “пустопорожними”). Речь-то не о знаке, а о смысле, и почему же за “что поделаешь, нравится мне всё это…” не следует следующий вопрос — почему нравится-то? И неужели не ясен на него ответ? 
 В призыве “читать”, а не “чтить и почитывать” звучит опьяняющий пафос трезвости: вот, дескать, текст как текст (текст как текст — пафос трезвости рушится), ни больше ни меньше, и будем относиться к нему как к таковому, как будто он просто вот как стул там или стол (ммм… cтол), как береза или там булыжник какой… Этот пафос — не по адресу: текст — не береза (вот она на самом деле береза как береза, потому как естество), и даже не стол: за столом посиживают, пописывают (чортов текст), или его чтут, если под него ходил пешком Миларэпа, и никому нафиг не нужен стол как стол, за ко-торым не посидишь и который не за что чтить, и нафиг не нужен аналогичный текст: оба выбрасывают. В иерархии вещей по степени нерукотворности текст как текст, т. е. сам по себе, который можно читать, не чтя и не почитывая, еще ниже стола как стола, т. е. еще менее существен; стол подобен следам человека на песке, остающимся существовать сами по себе, а речь никогда бывает сама по себе и в этом смысле вообще не становится текстом; она просто тень человека, и все знают, что тени — это то, чего нет. Да пускай даже они есть, такие красивые, загадочные и всякие прочие; при этом не только их длина и направление, но и красота и загадочность определены от-брасывающим их светом смысла (не смысла). 
 Потому честный христианин Сковорода и заклеймил прямо и бескомпромиссно весь этот паучающий бесовский курсив, эту весьма распространенную тенденцию замалчивать субъекта, делать вид, что тень сама по себе, и изобретать какие-то “тексты” и “знаки”. Наука, видите ли, семантика-скиомантика, семиотика-семиидиотика . Текст, который читают, т. е. деконструируют — это какая-то заместительная жертва, фармак: будем судить топор, чтоб не судить человека, накажем собственный хвост, выпорем собственный зад (нескончаемая война человека со знаком), короче, свалим на знаки собственный дурной характер, а чтоб больше было на кого валить, уличим в злостном “означивании” нас все вокруг, даже безобидное ничего не значащее тарахтенье холодильника, “раззначимся” и станем хорошими! А чем плохи-то? Вышеозначенный смысл наскучил? Будто неозначенного хочется!
 Итак, разоблачив с позиций старого-доброго объективного идеализма интертекстуального неизвестно кого, которого мы разоблачали, вернемся к тому, что субъективно-идеалистическая иллюзорная аутоскиомахия и отчаянный будто бы бой с будто бы собственной паутиной есть, конечно, занятие весьма достойное, достойное во-первых, своей бесцельной плодовитостью (сколько можно дров налома-ать! а так бы неналоманными остались…), но прежде всего — своей возвышенной смехотворностью. Если всякое качество присуще абсолюту в абсолютной степени, а иначе он не абсолютен, то абсолют не только всех краше, мудрее , но и смешнее всего на свете, и весьма благое дело подражать его неподражаемой смехотворности, вертясь волчком в попытках покусать собственный хвост: ведь глупый щенок и премудрый змий занимаются одним и тем же.
 Надеюсь, что выгрыз из костей принесенного в жертву собственным тенденциям “Пира софистов” достаточно паути-ны. Теперь будем раскалять остатки костей на огне алтаря, чтобы гадать по трещинам.
 
Collapse )

ДИСКУРС ГОРНОЙ ВЕРШИНЫ





«Ницше говорил даже о тотальном мятеже против античных ценностей, программная формулировка которого содержится в “дискурсе горной вершины”: “Блаженны нищие духом” etc.».


(Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. Кн. 2: Средневековье. Пер. с итал. С. Мальцевой. Научный редактор Э. Соколов. ТОО ТК «Петрополис» , 1994 г., с. 18)


(Имеется в виду Discorso della montagna, Нагорная проповедь).

ХАРАДРИЙ 2: АРИСТОТЕЛЬ

Название этой птицы (caradriÒj), отождествляемой обычно с зуйком (Charadrius oedicnemus) или с (Oedicnemus crepitans) , чаще всего ставит в тупик как этимологов, так и орнитологов. Сами греки производили его от слова c£radra, т. е. «горное ущелье» — на том якобы основании, что ущелья являются местом её обитания. Однако такая этимология уже давно и по справедливости заслужила у учёных звание «народной». Да и строится она на перевёрнутой посылке. Не потому эта птица носит такое название, что живёт она в ущельях, а ровным счётом наоборот: сведения о местах её обитания целиком выводятся из этимологии. Это легко показать на нескольких примерах.

Во-первых, Аристотель упоминает его в ряду птиц, живущих около воды (VIII. 48):

«…белая чайка, буревестник, айтюйя и “зуёк” (caradriÒj)» .

Далее идёт подтверждение принятой этимологии:

«Одни <птицы> делают жилища в ущельях, пещерах и скалах, например, так называемый “зуёк” (caradriÒj). Этот “зуёк” противен (faàloj) и по окраске, и по голосу, появляется только ночью, а днём скрывается» .

Итак, если отвлечься от упомянутой выше этимологии (caradriÒj от c£radra) перед нами первая несообразность: Аристотель объявляет харадрия ночной птицей. Другая несообразность -- в противоречивом указании мест обитания харадрия.

Подведём итоги. Во-первых, зуёк, разумеется, не ночная птица; во-вторых, живёт он вовсе не в ущельях, а на берегах водоёмов; в-третьих, он не отнюдь не всеяден. Итак, почти все сведения, сообщаемые Аристотелем об этой птице, оказались “не по адресу”.

Мы вправе предположить две причины такого расхождения: 1) Аристотель ошибается; 2) он говорит о какой-то другой птице.